Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Он закрыл глаза, пытаясь отогнать нарастающую головную боль. Запах типографской краски, казалось, въелся в одежду.

* * *

Их встречала на пороге не Марья Петровна с её неизменным «Ну что, мои заморские, голодные?», а перепуганный, заплаканный Андрей.

— Мам, пап… — она захлёбывалась, слова путались. — Бабушка… ей плохо. Очень. Ещё утром встала, говорила, что голова болит, в висках стучит… Потом прилегла… Я чай хотел принести, а она не отвечает… Я сразу в приёмное позвонил…

Лев сбросил портфель и уже бежал по коридору к лифту, на ходу срывая с себя пиджак. Катя, бледная, молча шла следом, крепко держа за руку Андрея.

ОРИТ встретил их знакомым гулом аппаратов, запахом спирта и лизоформа. В палате у окна, заставленной мониторами и капельницами, лежала маленькая фигура. Марья Петровна, всегда такая монументальная, «столповая», как звали её домашние, съёжилась, сморщилась. Лицо было землистым, с синеватым оттенком вокруг губ. Над головой монотонно пикал кардиомонитор, вырисовывая на экране частые, низковольтные комплексы.

У постели стояли Неговский и Виноградов. Владимир Никитич, увидев их, молча отступил в сторону, дав подойти.

— Мама… — сорвался шёпот у Кати. Она подошла, взяла безжизненную, отёкшую руку, прижала к своей щеке. Рука была холодной, восковой.

Неговский тихо, для Льва:

— Доставили три часа назад. Жалобы на резчайшую загрудинную боль, одышку. На ЭКГ — обширный передний инфаркт с подъёмом ST. Попытка купировать нитроглицерином и морфином — без эффекта. Развился кардиогенный шок. Давление еле держим на допамине. Мочеотделение меньше 20 мл в час.

Лев молча кивнул. Он видел всё это и без слов: бледность, холодный пот, цианоз, частое поверхностное дыхание. Клиническая картина была учебной. И абсолютно безнадёжной для 1952 года. Ни тромболизиса, ни баллонной ангиопластики, ни шунтирования. Только поддерживающая терапия и надежда, что сердце не остановится. Но сердце уже остановилось — не физически, а функционально. Погибло слишком много миокарда.

Виноградов отвёл Льва и Катю в сторону, к окну. За стеклом был вечерний двор «Здравницы», залитый жёлтым светом фонарей.

— Лев Борисович, Екатерина Михайловна, — он говорил низко, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень. — У неё, судя по всему, был давний, недиагностированный порок. Митральный стеноз, ревматической этиологии. Вероятно, десятилетия. На фоне этого — коронарный тромбоз. Сочетание… фатальное.

Катя медленно повернула к нему лицо. На её щеках блестели следы слёз, но голос был странно ровным, безжизненным:

— Порок? Десятилетия? Но она никогда… никогда не жаловалась. Ни на боли, ни на одышку. Никогда.

— Вот именно, — Виноградов сжал губы. — Она не жаловалась. А при осмотре, если не слушать сердце специально, можно и не заметить. Особенно если пациент ведёт себя активно, не акцентирует внимание. Поколение, знаете ли… Они считают жалобы слабостью. Терпят до последнего.

Лев стоял, глядя на Катю, которая снова подошла к кровати, на мать, которая больше не была ни монументальной, ни столповой. В голове, поверх профессионального анализа, гудел один навязчивый, бессмысленный вопрос: как так? Как он, предсказавший эпидемию атеросклероза для целой страны, разработавший систему выявления рисков, пропустил болезнь в сердце собственной тёщи? Человека, который жил с ним в одном доме, ел за одним столом, нянчил его сына?

Ответ пришёл сам, холодный и беспощадный: потому что она её скрывала. Тщательно, сознательно, ежедневно. Потому что для её поколения жалоба на здоровье была почти позором, признаком слабости характера. Они пережили голод, войны, репрессии — какая-то одышка или тяжесть в груди казалась мелочью, не стоящей внимания. Самый страшный враг медицины — не невежество, а молчаливое, стоическое терпение. Против него бессильны и МЭСМ, и «Программа СОСУД», и самые совершенные диагностические алгоритмы. Невозможно спасти того, кто не кричит о помощи. Кто считает этот крик неприличным.

Он подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За ним кипела жизнь «Здравницы» — мчались санитарные машины, шли люди в белых халатах, горели окна лабораторий. Гигантский, отлаженный механизм спасения. И он был беспомощен перед одним тихим, упрямым решением старой женщины не беспокоить своих занятых, важных детей.

Катя не плакала. Она сидела у кровати, держа руку матери, и что-то тихо говорила, почти неразборчиво. Лев слышал только обрывки: «…мама, почему ты ничего не сказала… мы же могли… я же врач…»

Андрей стоял в дверях, не решаясь войти. Его лицо, обычно оживлённое, было пустым, потерянным. Лев подошёл, обнял сына за плечи.

— Бабушке очень плохо, да? — тихо спросил мальчик.

— Да, сынок. Очень.

— А ты… ты можешь её спасти? Ты же всех спасаешь.

Лев закрыл глаза. В горле встал ком.

— Не всех, Андрей. Не всех.

Ночь тянулась мучительно долго. Монитор продолжал пикать, но кривая ЭКГ становилась всё более плоской, фрагментированной. Неговский и дежурный реаниматолог периодически вводили лекарства, проверяли параметры. Бесполезно. Организм, десятилетиями компенсировавший порок, столкнулся с острым катастрофическим событием — и ресурсов для новой компенсации не нашёл.

В пять утра, когда за окном посветлело, кривая на мониторе вдруг сменилась ровной зелёной линией. Звуковой сигнал завыл непрерывно, монотонно. Неговский взглянул на Льва, спрашивая молча: пробовать? Лев отрицательно покачал головой. Реанимация при таком сочетании патологий была бы не спасением, а пыткой. И Марья Петровна заслуживала достойного, тихого ухода.

Он подошёл, положил руку Кате на плечо. Она вздрогнула, подняла на него глаза — сухие, огромные.

— Всё, — просто сказал он.

Катя кивнула, наклонилась, поцеловала материнский лоб. Потом встала, выпрямилась. И только тогда, когда она повернулась к выходу, её плечи вдруг содрогнулись в беззвучном рыдании. Лев поймал её, прижал к себе, чувствуя, как всё её тело бьётся в истерике, которую она сдерживала десять часов.

Он смотрел поверх её головы на неподвижную фигуру на кровати, на ровную линию на мониторе. Горький, беспощадный урок: можно выиграть войну, но проиграть отдельное сражение. Можно изменить медицину в масштабах страны, но оказаться бессильным перед психологией одного человека. Прогресс, оказывается, был асимметричным: технологии двигались вперёд семимильными шагами, а человеческая природа, со своими страхами, гордостью и молчанием, оставалась прежней. И в этом зазоре между будущим и прошлым продолжали умирать люди.

* * *

Новый ритуальный зал «Здравницы» был спроектирован Сомовым и Колесниковым с той же тщательностью, что и операционные. Ничего церковного, конечно — простые светлые стены, высокие окна, вазы с живыми цветами. Сашка настоял на его строительстве два года назад: «Чтобы своё было, человеческое. Не в промозглом здании горспецкомбината, а в нормальном месте, где можно попрощаться по-людски».

Народу пришло много. Вся «семья» Ковчега — от седых академиков в парадных мундирах до санитарок