Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Монтаж аппарата был завершён. Над сломанной ногой вырос лёгкий, ажурный каркас из пластика и стали, жёстко фиксирующий все обломки в правильном положении.

— Всё, — Юдин откинулся от стола. — Зашиваем точки ввода. Через неделю — начало нагрузки. Через пару месяцев этот товарищ, если не будет дураком, начнёт ходить с костылями. А через три — аппарат снимут, и кость будет целее, чем была. Без гипса, без мышечной атрофии, без контрактур. Это и есть чрескостный остеосинтез. Не просто срастить кость. Срастить её правильно, сохранив функцию. Запомните это.

После операции, в предоперационной, Лев и Андрей молча мыли руки. Пена с антисептиком щипала мелкие трещинки на коже.

— Ты сегодня был на высоте, — сказал Лев, не глядя на сына.

— Я… я просто прочитал, — смущённо пробормотал Андрей, но глаза его горели. — Пап, я вчера в библиотеке взял отчёт химиков. Модуль упругости этого ПЭЭКа… он почти как у кортикальной кости! Это же гениально! Когда внешняя конструкция не сопротивляется естественной микро-деформации кости при нагрузке, а работает с ней в унисон… это же принципиально новый уровень! Это не просто фиксатор, это… продолжение скелета!

Лев вытер руки и повернулся к сыну. Он смотрел на него, на это молодое, одухотворённое лицо, и в его памяти всплыл совсем другой образ: семилетний мальчик на лыжне, слушающий объяснения об ответственности. Теперь этот мальчик стоял перед ним как равный, говоря на языке биомеханики и полимеров. И это было важнее любых наград, любых триумфов.

— Ты понимаешь суть, — тихо сказал Лев. — Не просто «где резать», а «почему именно так». Значит, мы всё делали не зря. Значит, будет кому продолжить.

Андрей встретил его взгляд и вдруг, по-детски, неуверенно улыбнулся.

— Спасибо, пап. За то, что привёл меня сюда. Сегодня… сегодня был лучший день в моей жизни.

Глава 24

Революции ч. 2

В кабинете Льва было тихо. За окном, в чёрном бархате ночи, горели жёлтые квадраты окон «Здравницы» — целый город, живущий своей напряжённой, осмысленной жизнью. На столе, под зелёным абажуром настольной лампы, были разложены отчёты. Не медицинские, а экономические. Катя, в домашнем халате, с очками на кончике носа, водила пальцем по колонкам цифр.

— Смотри, — её голос был деловым, отстранённым. — Отчёт экономического отдела за первый квартал пятьдесят пятого. По результатам внедрения линии в цехе № 7. Себестоимость одного одноразового шприца — на сорок процентов ниже, чем у стеклянного. С учётом всех затрат: на производство, утилизацию, но главное — на стерилизацию. Автоклавы, пар, труд сестёр, время…

— Эпидемиология? — спросил Лев, пристально глядя на цифры.

— Данные Пшеничнова, — Катя перелистнула страницу. — В трёх пилотных регионах, где оснастили поликлиники и ФАПы нашими шприцами, частота постинъекционных абсцессов упала на шестьдесят восемь процентов. Случаев сывороточного гепатита А — на семьдесят три. Это не статистика, Лёва. Это — реальные люди, которые не заболели.

Она сняла очки и посмотрела на него. В её глазах не было триумфа. Была усталая, глубокая удовлетворённость.

— Экономический эффект на уровне здравоохранения РСФСР, по предварительным расчётам, — около двухсот миллионов рублей экономии в год. На стекле, на автоклавах, на больничных листах, на лечении осложнений. Но это — бумага. А вот это, — она ткнула пальцем в другую цифру, — план. До конца пятьдесят шестого года оснастить все станции скорой помощи, все приёмные покои городских больниц укладками с полимерными шинами и пакетами для инфузий. Чтобы не везли человека с переломом, истекающего кровью, в тряпках. Чтобы капельницу могли поставить в машине, не боясь, что баллон разобьётся от тряски.

Лев откинулся в кресле. Двести миллионов. Семьдесят процентов. Цифры кружились в голове, но за ними вставали образы. Тот самый цех. Слёзы шахтёра Виктора. Сосредоточенное лицо Андрея в операционной. И далёкий, страшный 1932 год. Ржавые иглы. Кипячение бинтов в эмалированных тазах. Смерть молодой женщины — первой пациентки его, ещё Ивана Горькова, в этом мире — от анафилаксии на «сырой» пенициллин. Смерть, которая пришла не от болезни, а от нищеты, незнания, грязи.

Он подошёл к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу.

— Значит, мы были правы, — тихо сказал он, глядя на огни. — Вложив тот «золотой фонд» Артемьева в полимеры. В будущее. Оно окупилось. Не рублями, жизнями.

— Окупилось, — просто подтвердила Катя, подойдя и встав рядом. — Ты думаешь о том, с чего начал?

Лев кивнул, не отрываясь от окна.

— Мы победили не одну болезнь. Не тиф, не холеру. Мы победили грязь и нужду как главную причину смерти и страдания. Полимер… он ведь не просто материал. Он — чистота. Стерильность. Контроль. Возможность создать барьер между телом человека и хаосом микромира. Мы построили не просто институт. Мы построили новую гигиеническую реальность. И это… это, пожалуй, важнее любого, самого сильного лекарства. Потому что лекарство лечит болезнь. А это — не даёт ей возникнуть.

Они стояли молча, плечом к плечу. Два человека, прошедших через ад войны, подполья, бюрократических битв. И построивших эту крепость света среди ночи. Крепость из стекла, бетона, стали и — пластика. Материала, который меняет всё.

* * *

Статья в «Правде» пришла, как первый осенний заморозок, — внезапно и беззвучно, но от неё побелела вся трава. За завтраком, 15 сентября 1956 года, Лев развернул свежий номер. И в разделе «Наука и жизнь» увидел заголовок:

«Технократический соблазн в медицине: когда аппараты заменяют душу врача». Автор — профессор Н. И. Марков.

Он прочёл её от начала до конца, не пролистывая. Статья была умной. Опасной. Марков не отрицал достижений «Ковчега». Он даже хвалил их — сдержанно, снисходительно. Но затем задавал вопрос, отточенный, как скальпель: а не теряется ли в этом потоке пластика и электроники индивидуальный подход? Искусство клинического диагноза, поставленного у постели больного? «Врачебное сердце»?

Он приводил случаи — реальные или мастерски сфабрикованные, — где пациента в «Ковчеге» «вели по конвейеру анализов», а простой, внимательный терапевт в районной поликлинике мог бы поставить диагноз за пять минут беседы. Он играл на ностальгии. На мифе о «добром докторе Айболите». И бил не в лоб, не в научные результаты, а в самое уязвимое — в общественное мнение, в смутную тревогу обывателя перед бездушной машиной прогресса.

Катя, прочитав через его плечо, хмуро сказала:

— Это не научная критика. Это донос. Облечённый в идеологически и литературно безупречную форму. Донос на сам дух нашего дела.

Зазвонил телефон. Жданов. Его голос, обычно спокойный, был напряжённым.

— Лев, видел? Это ловушка. Идеальная. Он пользуется духом этой… «оттепели», критикой «культа личности» и прочего. Он не говорит,