Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Смотрел в тёмное окно, где мелькали редкие огоньки посёлков, отражение вагона, его собственное лицо. Он не чувствовал радости победы. Он чувствовал, как захлопнулась последняя дверь. Они убили не Маркова. Они убили последнюю серьёзную интеллектуальную альтернативу их пути. Теперь путь был выбран окончательно. И они, первопроходцы, были обязаны доказать, что он ведёт не в технократический ад, не в мир бездушных машин, а в будущее, где технология служит человечности, расширяет её возможности, а не подавляет.

Самая сложная работа начиналась сейчас. Работа по воплощению этой философии в каждодневную рутину. Чтобы она не стала лозунгом, а осталась живой практикой.

Он прикрыл глаза. Мысль была ясной и тяжёлой: «Мы на вершине. И теперь нет пути, кроме как вперёд. Или вниз. И мы не можем позволить себе упасть. Никогда».

Глава 25

Уют

В темноте купе его собственное отражение в стекле казалось чужим. Усталое лицо мужчины, с глубокими складками у рта и твёрдым взглядом. Генерал-лейтенанта. Директора. Архитектора. Льва Борисовича Борисова. Иногда, в такие тихие мгновения, ему казалось, что он видит призрак — тонкие, размытые черты молодого, испуганного и циничного Ивана Горькова, застывшие где-то там, за поверхностью, в 2018 году, которого больше не было. Того человека окончательно убила не смерть, а жизнь. Эта жизнь. С её борьбой, болью, триумфами и этой давящей, свинцовой тяжестью ответственности.

Возвращение в «Ковчег» было будничным. Никаких торжественных встреч. Только Мария Семёновна, доложившая о кипе накопившихся бумаг, и Сашка, ворвавшийся в кабинет с криком: «Ну что, разнесли там этого говоруна? Я всегда знал, что Жданов и Мясников — это два наших тарана, а ты — наводчик!». Была обычная работа: подпись документов, планерка, обход отделений. Но в воздухе витало что-то новое. Взгляды сотрудников, даже самых молодых, стали другими — не просто уважительными, а осмысляющими. Они слышали (или читали) о съезде. Они понимали, что стоят не просто в передовом НИИ, а в эпицентре новой медицинской идеологии. Это льстило и пугало одновременно.

Прошла неделя. Наступила суббота, ясная и прохладная, с запахом прелых листьев и первой ледяной колючестью в воздухе. И тут, словно сама жизнь, уставшая от высоких материй, потребовала своё — простое, глупое, человеческое.

Хаос, смех и доброе, привычное раздражение царили у подъезда дома, где жили Баженовы. Собирались на пикник. В заволжские луга, на последнюю в этом году вылазку перед снегом.

Сашка, как главный по логистике, суетился вокруг новенького, блестящего зелёной эмалью микроавтобуса «Кубанец» — продукта «Старого завода», опытной партии, которую он «выбил» для нужд «Ковчега».

— Не гони волну, всё поместим! — орал он на Варю, которая пыталась втиснуть в уже забитый салон ещё одну корзину с едой. — Это же не «Победа», здесь места — хоть отбавляй! Главное, чтоб Миша со своими реактивами не вздумал чего прихватить!

— Я прихвачу только тебя, если будешь громыхать моим термосом! — парировал Миша, аккуратно ставя на землю походный набор: складной столик, скамейку и загадочный ящик, из которого позвякивали стеклянные бутылки.

Лев и Катя подъехали на своей «Грозе». Из машины выскочила София, их шестилетняя дочь, и помчалась к подружке Кате Баженовой — обе, схватившись за руки, завизжали от предвкушения. Андрей помогал Наташе нести тяжёлый плед и гитару в чехле. Они почти не разговаривали, но их движения были синхронными, а когда их пальцы случайно касались, оба делали вид, что ничего не заметили.

Катя и Варя, две хозяйственные вселенские силы, сверились по спискам.

— Салат в банке, хлеб, соль, сало для жарки, овощи… Чайник, угли… — перечисляла Катя.

— Спички, нож, аптечка, — кивала Варя. — И водка. Мало ли. Для дезинфекции, если что.

Лев, наблюдая за этой суетой, чувствовал, как тяжёлый камень на душе понемногу сдвигается. Это был не груз ответственности. Это была просто жизнь. Шумная, не всегда удобная, пахнущая пирогами и бензином.

Возникла небольшая заминка. Сашка, пытавшийся «подрегулировать» непослушную дверцу «Кубанца» собственным методом — энергичным ударом ладони по корпусу, вызвал бурную реакцию Миши.

— Сашка! Да ты с ума сошёл! — химик бросился к микроавтобусу, как к раненому ребёнку. — Это же литой алюминиевый сплав! Ты его не «подрегулируешь», ты в нём остаточное напряжение создашь, и потом он треснет по шву при первой же вибрации! Отойди от машины! Дай ключ на 10!

— Да ладно тебе, «остаточное напряжение»… — заворчал Сашка, но отдал ключ. — Ну и неженка же твой этот прогресс…

Леша и Аня подошли последними. Они не суетились. Просто стояли рядом, и этого было достаточно. Леша нёс корзину, Аня — пакет с фруктами. Их молчание было не неловким, а глубоким, наполненным. Они уже прошли этап бурных выяснений и теперь пребывали в той тихой, прочной фазе, где многое понимается без слов. Они видели суету Сашки и Миши, переглянулись — и на их губах дрогнула одна и та же, чуть усталая, но тёплая улыбка. Они узнавали в этой ссоре отголоски своих былых бурь и были благодарны, что остались позади.

Наконец, всё и все были погружены. «Кубанец», пыхтя, тронулся с места. Сашка за рулём, рядом с ним — спорщик Миша в роли штурмана. В салоне — смех, разговоры, предвкушение. Лев, глядя в окно на уходящие назад улицы «Здравницы», на последние жёлтые листья в сквере, думал о странности этого момента. Ещё вчера он решал судьбы медицинской науки страны. А сегодня его главной задачей было не забыть, где в этой машине лежат спички, чтобы разжечь костёр. И в этой простоте была какая-то особая, выстраданная правда.

Полянка на высоком берегу Волги была идеальной. Позади — стеной золотой и багряный лес, впереди — бескрайняя, свинцовая от осенней хмури вода. Воздух был чист, холоден и звонок.

Костер, над которым колдовал Сашка (под пристальным, ворчливым надзором Миши, следившего, чтобы не перекалили шампуры), разгорался, выбрасывая в небо пряные струйки дыма. Разложили пледы. Дети — София, Алёша Сашки и Матвей Миши — уже исследовали окрестности, их звонкие крики носились над рекой. Взрослые расселись вокруг огня, кто на складных стульчиках, кто на пледах. Наступила та блаженная, немного усталая тишина, которая бывает только на природе после городской суеты.

Сашка, удовлетворившись видом тлеющих углей, вытащил из чехла гитару. Старую, потёртую, с потертым грифом.

— Ну-ка, — хрипловато сказал он и брякнул несколько аккордов. Играл он, честно говоря, посредственно. Гитара фальшивила на басах. Но он запел. Старую, ещё довоенную, студенческую песню. Про друзей, про Москву, про то, что «нам всё равно, пусть нам немножко до фени…».

И случилось волшебное. Сначала тихо, потом громче,