Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

— Удобно, — оценил он. — А провода? В невесомости они путаются жутко. Обмотаешься, как кокон.

— Следующая версия — беспроводная, — тут же отозвался Крутов, оживляясь. — На ультразвуковом принципе локации. Испытываем.

— Вот это дело! — Гагарин одобрительно хлопнул инженера по плечу, и тот расплылся в смущённой улыбке.

Дальше показывали портативный газоанализатор, макет системы замкнутого водоснабжения с баженовскими мембранами, прототип «пневмобота» — надувного костюма, создающего переменное давление для имитации нагрузки на мышцы и сосуды в невесомости. Гагарин задавал короткие, точные вопросы, часто с юмором.

— А этот «бот» не раздуется как пузырь и не унесёт меня в открытый космос? — поинтересовался он, разглядывая устройство.

— Система клапанов и датчиков давления исключает это, — серьёзно ответил Баженов, а потом, поймав шутливый тон, добавил: — Но для страховки привяжем верёвкой.

Кульминацией стала демонстрация в учебной операционной, стилизованной под интерьер космического корабля: теснота, минимум свободного пространства. Андрей и двое молодых хирургов показывали манипуляции с миниатюрным лапароскопическим комплексом, закреплённым на специальном штативе.

— Предположим, аппендицит на орбите, — пояснял Андрей, его голос звучал чётко, без тени волнения. — Классический доступ невозможен. Аппарат позволяет через один прокол ввести камеру и инструменты. Управление — джойстиками, изображение — на монитор. Мы отрабатываем методику на животных в условиях кратковременной невесомости на самолёте-лаборатории.

Гагарин внимательно смотрел, как на экране манипуляторы аккуратно сшивали искусственный «аппендикс» на тренажёре.

— А если… тряска? Вибрация? — спросил он.

— Стабилизирующая гироскопическая платформа, — ответил Крутов. — Плюс система компенсации дрожания рук оператора. Тоже в разработке.

Когда демонстрация закончилась, Гагарин вышел из тесной «капсулы», потирая шею. Он подошёл к Льву, улыбка стала серьёзнее, задумчивее.

— Лев Борисович, я теперь кое-что понимаю, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только они двое. — «Звёздный» — это наш стартовый стол. Место, откуда мы уходим в неизвестность. А ваш «Ковчег»… вы — главный штаб земной заботы о нас, звездоплавателях. Наша крепкая, умная страховка. Тот самый надёжный тыл, без которого любой полёт — авантюра. Спасибо. Искреннее, человеческое спасибо вам и вашим людям.

Он снова пожал Льву руку, и в его рукопожатии была сила, уверенность и какая-то особая, космическая благодарность. Лев только кивнул, не находя слов. Комок в горле мешал говорить. Мы обеспечили им тыл. Не только ракетный, но и человеческий. Инженерный. Медицинский. Это и есть настоящая мощь. Не в одном только железе, а в том, чтобы сохранить жизнь и здоровье тех, кто это железо ведёт к звёздам.

Проводив гостей, Лев вернулся в свой кабинет, опустошённый и счастливый. Усталость навалилась сразу, как только закрылась дверь. Он собирался было прилечь на диван, но тут зазвонил телефон. Вздохнув, поднял трубку.

— Лев, это Капица. И Ландау тут со мной. — Голос академика звучал взволнованно, даже возбуждённо. — Можно к вам? Есть идея. Сумасшедшая. Но она требует вашей медицинской экспертизы. Сейчас.

Лев посмотрел на потолок. Отдых отменялся.

— Иду к вам сам, — сказал он и, взяв папку с космическими проектами, вышел. Сначала космос, теперь, видимо, квантовая физика. Жизнь не даёт скучать.

Лаборатория Пётра Леонидовича Капицы в корпусе фундаментальных исследований «Здравницы» больше напоминала мастерскую гениального слесаря, чем кабинет нобелевского лауреата. Повсюду стояли, лежали и висели странные агрегаты из меди, стали и стекла, пахло озоном, машинным маслом и холодом. В центре, за столом, уставленном приборами, сидели двое: сам Капица, энергичный, с острым взглядом из-под густых бровей, и Лев Давидович Ландау, худой, с усталым, но невероятно живым лицом. На большой грифельной доске были начертаны какие-то формулы и схематичный рисунок, похожий на бублик с проводами.

— Лев Борисович, садитесь, — Капица махнул рукой, не вставая. — Простите за вторжение, но идея не даёт покоя. Помните, лет… пятнадцать назад, на одном из первых учёных советов, вы говорили о теоретической возможности получать изображение внутренних органов без рентгена, используя не ионизирующее излучение, а… что-то вроде магнитного резонанса?

Лев сел, с трудом переключаясь с космической темы. В памяти всплыли смутные обрывки: да, в самом начале, когда «Ковчег» ещё только становился на ноги, он, Иван Горьков, боясь выдать себя, но движимый необходимостью, набрасывал Жданову и первым сотрудникам контуры будущего: МРТ, УЗИ, томографию… Это было больше как мечта, как вектор.

— Смутно помню, — осторожно сказал он. — Что-то о поведении ядер водорода в магнитном поле…

— Именно! — оживился Капица и подскочил к доске. — Ядерный магнитный резонанс! Эффект известен. Если поместить объект — например, часть тела — в мощное постоянное магнитное поле, ядра атомов водорода, которых много в воде и жирах, выстроятся, как солдатики. Потом — короткий импульс радиочастотного поля. Они «возбуждятся», а потом, возвращаясь в исходное состояние, будут излучать слабый радиосигнал. Этот сигнал уникален для разных тканей! Его можно уловить, измерить и… построить изображение. Послойное! Без единого рентгена!

Он рисовал на доске, объяснял на пальцах, его глаза горели. Лев слушал, и внутри него медленно поднималось волнение, знакомое, давно забытое — волнение первооткрывателя, которому показали путь к кладу.

— Мягкие ткани, — прошептал он. — Мозг, печень, связки, хрящи… Всё, что рентген слеп или видит плохо. Опухоль на ранней стадии. Инсульт в первые часы…

— В теории — да! — подтвердил Капица. — Но на практике… — Он развёл руками и посмотрел на Ландау.

Тот, молчавший до сих пор, тяжело вздохнул и заговорил своим характерным, немного монотонным голосом, словно читая лекцию о недостатках.

— Проблема в мощности и однородности поля, Лев Борисович. Чтобы получить хоть какое-то разумное разрешение, нужно поле минимум в 0.3 Тесла. А лучше — 0.5. Это огромный магнит. Его нужно охлаждать, стабилизировать. Шум будет чудовищный. И сканирование… Сейчас, с нашей аппаратурой, на получение одного среза уйдёт минут пятнадцать. А для изображения головы нужно, скажем, двадцать срезов. Это пять часов. Попробуйте полежать пять часов не двигаясь, даже если голова зафиксирована. А если пациент ребёнок? Или в бреду? Технически это пока… игрушка для физиков. Красивая, но бесполезная.

— Первый телевизор Зворыкина тоже был размером со шкаф и показывал три светящиеся строки, — тихо, но твёрдо сказал Лев. Он встал, подошёл к доске, смотря на схему. Внутри всё пело. Это оно. Окно в живую ткань. Диагностическая мечта. — Вы дайте нам этот «плохой фотоаппарат», Пётр Леонидович, Лев Давидович. Дайте хоть 0.1 Тесла. И пять часов на сканирование. Мы найдём, куда его направить. Не для массовой диагностики сразу. Для науки. Для нейрохирургии. Чтобы Крамер мог перед операцией увидеть опухоль не на рентгене черепа, а в самом мозгу. Чтобы оценить последствия инсульта не гадательно, а точно. Это же прорыв!

Капица и Ландау переглянулись.

— Вы серьёзно? — спросил Ландау. — Это будут гигантские