Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

— Стратегическое решение, — сказал он собравшимся. — «Спираль-1» — запускаем в серию. Георгий Артемьевич, ваша задача — к концу 1967 года подготовить документацию для завода. Это наш «рабочий» инструмент. Он спасёт тысячи жизней уже завтра. «МРТ-0.3»… — он посмотрел на молодого завлаба физиков, — вы получите двойное финансирование. И новый корпус. Ваша задача — не массовость, а совершенство. Довести поле до 0.5 Тесла. Ускорить сканирование в десять раз. Сделать аппарат, на котором Крамер и его коллеги будут планировать каждую операцию. Вы — наше «штучное» оружие будущего. Понятно?

Кивки. Никто не спорил. Лев вышел из кабинета и зашёл в чистое помещение, где стояли рядом два аппарата: угрожающе-совершенная «Спираль» и уродливо-гениальная «Капсула». Он положил руку на холодный корпус томографа. Мы построили не просто институт. Мы построили конвейер по производству будущего. Одно — для сегодняшней войны со смертью. Другое — для завтрашней.

Вечером того же дня, дома, за ужином, его младшая дочь София, уже подросток с острым, пытливым умом, спросила, отложив книгу:

— Пап, а правда, что твой новый аппарат… тот, что с магнитом… может увидеть мысли?

Лев рассмеялся, устало, но искренне.

— Нет, солнышко. Он может увидеть только, где они живут. Карту улиц и домов. А что там внутри, в этих домах творится — это тайна покруче любой томографии. Такая же сложная и прекрасная.

София задумалась, а потом сказала:

— Значит, вы лечите дома, а не жильцов?

— Что-то вроде того, — улыбнулся Лев, глядя на её серьёзное личико. — Но если дом в порядке, и жильцам спокойнее. И у них больше шансов разобраться со своими мыслями самим.

1967 год встретил «Ковчег» сединой. Не метафорической — самой что ни на есть настоящей. Замечать это стали постепенно: у Жданова, всё ещё бодрого, но уже с палочкой; у Ермольевой, по-прежнему неутомимой, но щурящейся при чтении мелкого шрифта; у самого Льва, в висках и на бороде серебрилась проседь, которую Катя время от времени предлагала «подкрасить, как Артемьев». Он отнекивался. Пусть будет, как есть. Признак не упадка, а прожитых лет, выстраданных побед.

Но одно дело — замечать это в себе и коллегах, и совсем другое — когда возраст и напряжение бьют по самому близкому, по тому, кого считаешь скалой, опорой, нерушимым.

Это случилось в марте, в казалось бы, самый радостный момент. На семейном ужине в квартире Борисовых, собравшем почти весь «клан», Наташа, положив руку на ещё плоский живот, тихо сказала Андрею, а потом и всем:

— У нас будет ребёнок.

Тишина, а потом взрыв восторга. Сашка, уже изрядно пропустивший за общим тостом, расцеловал Наташу, потом Андрея, начал что-то кричать про «нового гения для 'Ковчега». Варя, его жена, сияла. Леша с Аней улыбались, вспоминая свою двойню. Миша Баженов полез в карман за блокнотом, чтобы тут же набросать схему «усовершенствованной коляски». Лев с Катей переглянулись — в их взгляде была и радость, и лёгкая грусть: следующее поколение вступает в свои права.

Именно в этот момент, когда общий смех достиг апогея, Сашка, поднявшийся, чтобы провозгласить очередной тост, вдруг странно побледнел. Его рука с рюмкой дрогнула, брызги коньяка упали на скатерть. Он сделал шаг, словно ища опору, и схватился за спинку стула. Лицо исказилось гримасой, в которой было и недоумение, и нарастающая боль.

— Саш… — начало было Варя, но он перебил её хриплым, сдавленным:

— Всё… Всё нормально… Просто голова…

Но он уже не стоял, а оседал. Стул с грохотом упал. Андрей, сидевший ближе всех, одним прыжком оказался рядом, подхватил падающее тело дяди Саши, бережно опустил на пол. В комнате воцарилась мертвая тишина, которую прорезал только тяжёлый, хрипящий звук дыхания Сашки.

— На бок! — скомандовал Андрей ледяным, хирургическим голосом, уже пальпируя шею, ища пульс. — Катя, скорая из «Ковчега», реанимация! Папа, помоги повернуть!

Лев, двигаясь как во сне, помог сыну. Его руки, такие уверенные за операционным столом, дрожали. Нет. Только не это. Не его.

Десять минут спустя Сашку на каталке, с кислородной маской на лице, увозили в лифте. Валя, бледная как полотно, поехала с ним. Остальные стояли в прихожей, оглушённые, раздавленные. Радостный вечер превратился в кошмар.

В приёмном отделении «Ковчега» царила тихая, быстрая паника. Сашку, своего бессменного зама, отца-основателя, знали все. Его внесли прямо в реанимацию, к Неговскому. Диагноз был предсказуем и от этого страшнее: гипертонический криз, осложнённый транзиторной ишемической атакой. Давление за 250. ЭКГ показывала перегрузку левого желудочка.

Симптомы — слабость в правой руке, смазанная речь — постепенно отступали под капельницами с магнезией, папаверином, дибазолом. Но угроза инсульта витала в воздухе.

Лев и Андрей не уходили. Сидели в крохотной сестринской, пахнущей антисептиком и страхом. Андрей, сжав кулаки так, что кости побелели, внезапно ударил ими по столу.

— Чёрт! Чёрт возьми! Мы победили детскую смерть! Построили космическую медицину, томографы! А свой дом… свой дом не уберегли! Он же как отец! — его голос сорвался, в нём звенели слёзы ярости и беспомощности. — Мы его завалили работой, он всё тянул, хозяйство, стройки, снабжение… а про свои сосуды забыл! И мы забыли! Считали его вечным!

Лев молчал. Он смотрел в одну точку на глянцевом линолеуме, и в голове крутилась одна мысль: Виноват я. Как главный. Как тот, кто всегда нагружал его самым трудным, самым неблагодарным. Кто считал его неуязвимым.

— Мы не боги, Андрей, — наконец тихо сказал он, поднимая глаза на сына. — Мы можем построить систему для миллионов. Можем написать инструкции, разослать циркуляры, заставить целые министерства работать. Но мы не можем заставить близкого человека вовремя принять таблетку. Или бросить курить. Или просто отдохнуть. «Ковчег»… он не отменяет свободы воли. И не отменяет времени. Мы все стареем. И устаём. И накапливаем свои болячки. Сашка… он всегда был тем, на ком всё держится. И молоток рано или поздно проламывает даже самую крепкую наковальню.

Андрей вытер лицо ладонью, сгорбился.

— Что будем делать?

— Будем бороться. Как он за нас всегда боролся. И будем учиться. Учиться беречь тех, кто рядом. Потому что технологии, Андрей, они бессильны против человеческого упрямства и усталости.

К утру кризис миновал. Сашка пришёл в себя, слабый, с перекошенным лицом, но узнавал всех. Речь была медленной, тягучей, но связной. Правая рука слушалась плохо. Врачи говорили об огромном везении и о том, что восстановление возможно, но будет долгим. И что гипертония теперь — его пожизненный спутник, с которым нужно научиться жить.

Через неделю, когда Сашку перевели