Послесловие - Артём Александрович Коваль

Юна остановилась. Гедо, шедший позади, остановился тоже. Дол дошёл до поворота и обернулся.

– Тип корабля? – спросила Юна.

– Курьерский класс. Быстрый, лёгкий, без тяжёлого вооружения. Но и не торговый. – Пауза. – Юна, текст сообщения Норина… Он пишет о "пересмотре условий сотрудничества" и "необходимости формализовать статус территории". Это не предложение. Это ультиматум.

Юна сжала коммуникатор. Одиннадцать терабайт данных вида 0412 на планшете Гедо. Конструктор с четырнадцатью тысячами наименований на базе. Нейтральный статус Каррака, который она держала на честном слове и репутации. И корабль Тихой Гавани на орбите, с посредником, который перестал быть посредником.

– Иду – сказала она. – Четыре часа до базы. Не отвечай Норину.

Она убрала коммуникатор и двинулась дальше. Быстрее. Гедо и Дол не отставали.

Дара – Столпу, без адресата, без даты. Запись для себя.

Сегодня измерила напряжение в четвёртом контуре: 73% от нормы. Месяц назад было 78%. Кривая не линейная, я проверила трижды. Четвёртый контур деградирует быстрее, чем остальные, и если он откажет первым, Столп потеряет резервное охлаждение. После этого основной контур проработает два, максимум три года.

Дети в школе спрашивают, правда ли, что свет однажды погаснет. Я говорю: нет, не погаснет, мы починим. Я не знаю, правда ли это. Конвертер класса 7, если он вообще существует, лежит на складе Спайки, и Спайка мне не ответила.

Я написала Олину Саю. Не знаю, кто он, знаю только имя из хранительской сети. Он работает с советом, он знает людей. Может быть, он знает, как достать конвертер.

Может быть.

Четвёртый контур: 73%. Записываю и иду спать.

Глава 22. Глем

Океан на Глеме не имел горизонта.

Олин стоял на смотровой площадке гостевого модуля и пытался найти линию, где вода кончалась и начиналось небо. Линии не было. Серо-зелёная поверхность уходила во все стороны, постепенно сливаясь с серо-зелёным небом, и в какой-то точке, которую глаз не мог зафиксировать, одно становилось другим. Девять месяцев назад, в первый визит, это вызывало головокружение. Сейчас просто тянущее ощущение где-то за грудиной, будто тело напоминало: ты не дома, здесь нет земли, здесь нет берега, здесь нет ничего твёрдого.

Гостевой модуль висел в четырёх метрах над водой на гравитационных опорах, которые Литорали установили специально для визитёров-сухопутников. Конструкция старая, времён Сети, рассчитанная на десятки видов. Олин занимал секцию для кислорододышащих существ ростом от полутора до двух с половиной метров: потолки высокие, мебель регулируемая, воздух чуть влажный. Всё остальное в модуле было неудобным: дверные проёмы шире, чем нужно, освещение чуть тусклее, чем хотелось, запах моря, который невозможно выветрить.

Нери ждала внутри. Олин увидел её через прозрачную стену секции: она сидела за рабочим столом, перед ней три планшета, и она что-то записывала, быстро, мелким почерком. Волосы собраны в узел, лицо осунувшееся. Она провела на Глеме пять месяцев, дожидаясь его возвращения, и Олин видел, что эти пять месяцев дались ей непросто.

Он вошёл. Нери подняла голову.

– Олин. Хорошо. Садись.

Он сел напротив. На столе, кроме планшетов, лежали предметы, которых в первый визит не было: три запечатанных контейнера размером с ладонь, из материала, напоминающего перламутр. И стопка листов, прозрачных, тонких, исписанных символами, которые Олин не узнал.

– Литорали передали это вчера, – сказала Нери. – Физические носители. Контейнеры – данные. Листы – пояснения. Всё на их языке, но Глубокий Голос обещал перевод.

– Обещал или начал?

– Начал. Два переводчика работают с ним. Осколочники.

Олин потянулся к контейнеру, остановил руку. Посмотрел на Нери.

– Можно?

– Они предназначены тебе. Глубокий Голос сказал: передать лично координатору проекта. Я не открывала.

Олин взял ближайший контейнер. Лёгкий, чуть тёплый, с еле заметной вибрацией внутри. Активное хранилище: данные не просто записаны, они поддерживаются, как живая ткань. Литоральская технология, четырнадцать тысяч лет развития.

Он поставил контейнер обратно.

– Когда я могу увидеть Глубокого Голоса?

– Завтра. Переговоры займут время, ты знаешь. Они не торопятся.

– Знаю.

Олин откинулся на спинку кресла. За прозрачной стеной океан медленно двигался: не волны, а общее перемещение массы воды, будто планета дышала. Девять месяцев назад он сидел в этом же кресле и слушал, как Глубокий Голос через переводчика объяснял концепцию ансамбля. Тогда Олин думал, что ансамбль – идея Литоралей, подарок более мудрой цивилизации менее мудрой. Сейчас он уже не был уверен.

– Нери. Что ты узнала за пять месяцев?

Она отложила стилус.

– Много. И главное не в контейнерах.

– А где?

– В разговорах. Литорали разговаривают иначе, когда тебя нет. Без дипломата в комнате они свободнее. Я аналитик, я не принимаю решений, они это понимают. Со мной они говорят о том, что было.

– И что было?

Нери помолчала. Подвинула к себе один из планшетов, пролистала записи.

– После Обрыва Литорали не просто замкнулись. Они пробовали. Олин, они пробовали применять согласующие протоколы. В одностороннем порядке. Без партнёров, без второго узла, без внешнего подтверждения. Просто взяли протоколы, которые Сеть использовала для координации между видами, и попытались запустить их внутри своей цивилизации, чтобы хоть что-то сохранить.

– И?

– Одиннадцать лет. Они продержались одиннадцать лет, потом система рассыпалась. Протоколы не работают в одну сторону. Они требуют как минимум двух автономных узлов, которые подтверждают друг друга. Без второй стороны протокол вырождается в бюрократию, потом в ритуал, потом в ничто. Литорали потеряли одиннадцать лет, значительные ресурсы и, по словам Глубокого Голоса, доверие к самой идее координации.

Олин уставился на контейнеры. Перламутровые, тёплые, вибрирующие.

– Они передают нам протоколы, которые у них не сработали.

– Они передают нам протоколы, которые работают только при наличии партнёра. У них не было партнёра. Теперь есть. Может быть. Если мы согласимся.

– Им нужен ансамбль, – сказал Олин. Не вопрос.

– Им нужен ансамбль не меньше, чем нам. Может быть, больше. Они старше, они помнят Сеть не по артефактам, а по опыту. Три тысячи лет участия. Обрыв для них был не катастрофой, а ампутацией. Они потеряли часть себя, и за шестьсот лет она не отросла.

Олин встал и подошёл к стене. Океан. Бесконечный, безбрежный, безразличный.

Четырнадцать тысяч лет цивилизации. Три тысячи лет в Сети. Шестьсот лет после Обрыва. Одиннадцать лет неудачной попытки. И теперь три контейнера с данными, переданные лично, через руки, с пояснениями на прозрачных листах.

– Они отчаялись? – спросил он.

– Нет, – ответила Нери. – Они терпеливы. Четырнадцать тысяч лет, Олин. Они не отчаиваются. Они ждут. Но ожидание стало невыносимым, и это слово – «невыносимое» – Глубокий Голос использовал сам, без подсказки переводчика.

Встреча с Глубоким