На порубежье - Андрей Владимирович Булычев

— Король Эрик далеко отсюда, кормчий, — голос воеводы был под стать камню стен — тяжелым и сухим. — Он в Андреевском поместье, за Новгородом, и путь туда не ближний. Говори мне: с чем пришел? Коль вести твои и впрямь стоят дорого, я найду способ их передать, а если ты лазутчик Кнута — из этой крепости выйдешь только лишь в кандалах.

Тильвар шагнул к столу, не отводя взгляда.

— Король Кнут заперт перед Орешком, — чеканил он каждое слово. — Ваша крепость накрепко стережёт исток Невы и топит каждый корабль, что рискнет подойти ближе полета стрелы. Теперь конунг высаживает своё войско на берег, готовясь идти к Ладоге и Новгороду сухим путём, через леса и болота. Но пока он собирает силы, двое его верных псов — Торстен и Свен — прорвались к устью Свири грабить вепсов. У них большой кнорр и быстрая шнека.

Воевода медленно подошел к столу и уперся в дубовую доску тяжелыми кулаками. Между ним и Тильваром оставалось не больше локтя; в этом тесном пространстве воздух, казалось, заискрил от взаимного напряжения.

— Два дня назад в сумерках к пристани подоспел малый насад[35], — заговорил воевода. Теперь голос его был глухим, под стать рокоту камней на дне Волхова. — Гребцы едва из судна не вывалились, так гнали от самого Орешка. Весть принесли черную: Кнут встал у истока, костров на берегу — как звезд в небе. Ладога нынче притихла, воины кольчуги правят, а гонцы уже на полпути к Новгороду.

Он резко повернул голову. Глаза старика, заросшие густыми бровями, опасно блеснули.

— Весь берег начеку. Дозорные клялись, что река у истока перекрыта наглухо, что ни одна щепка мимо крепостных башен не проскочит. И тут являешься ты, свей. Рассказываешь мне про кнорр и шнеку в наших водах.

Воевода навис над кормчим. Он не касался готландца, но Тильвар кожей чувствовал исходящую от него угрозу — давящую, ледяную мощь человека, привыкшего решать, кому жить, а кому кормить рыб.

— Понимаешь ли ты, свей, как это ложится на слух? Либо мои люди в Орешке ослепли, либо ты — лазутчик Кнута, присланный посеять смуту. Если я сниму людей с Волхова и отправлю их к Свири, а Кнут в это время ударит здесь — чья кровь будет на моих руках?

Старик прищурился, всматриваясь в лицо Тильвара, словно пытаясь выжечь в нем правду.

— В Новгороде сейчас не до заморских гостей, там после веча мечи куют, а не речи слушают. И если я пропущу тебя к королю Эрику в Андреевское, а ты окажешься подосланным убийцей — я сам себя прокляну. Отвечай, кормчий, и выбирай слова мудро: как суда Кнута миновали крепость, если река простреливается насквозь? Как они проскользнули в озеро у всех на виду?

Тильвар выждал мгновение, глядя прямо в глаза воеводе.

— Ночь, воевода, — голос кормчего был ровным, как сталь клинка. — И туман, что пришел с Ладоги гуще молока. Кнорр и шнеки не шли по стремнине, они прижались к самому южному берегу, проскальзывая по мелководью. В ту ночь сама судьба вела их: дозоры на башнях смотрели в сторону большой воды, а река скрыла тех, кто шёл рядом с берегом. Им просто повезло. Один шанс из сотни, воевода, и они его не упустили. Я знаю это, потому что моя шнека была третьей в том отряде.

Тильвар подался вперед, и в его глазах вспыхнул холодный огонь.

— Ты сомневаешься во мне? Справедливо. Для тебя я — свей, чьи соплеменники рыщут по твоим берегам. Но для Кнута Узурпатора я — изгой, потому что не пожелал лить кровь тех, с кем мой род веками делил хлеб и соль. Моя верность принадлежит истинному королю — Эрику Эрикссону. И я докажу её не словом, а делом. — Он твердо приложил кулак к груди: — Я пойду впереди твоих ратников. В первых рядах. Мой меч будет первым, что встретит Торстена и Свена, когда мы зажмем их в устье Свири. Если я хотя бы раз оглянусь или поведу твоих людей в ловушку — пусть твой десятник прикончит меня на месте, я не подниму щита! Я иду против своих, воевода, потому что Кнут превратил воинов в псов-падальщиков. Позволь мне помочь тебе выбить им зубы.

Воевода медленно убрал руки со стола и выпрямился. Недоверие в его взгляде не исчезло, но к нему примешалось угрюмое уважение к человеку, который сам подставляет свою шею под удар.

— Идти с нами против своего рода… — Старик коротко хмыкнул. — Что ж, кормчий. Слово это веское, коли делом подкреплено. До рассвета ты останешься здесь, под присмотром моих людей. А как солнце встанет — проверим, насколько остро твое железо и крепка ли твоя правда. Коли не дрогнешь у Свири — признаю в тебе союзника и плыви на встречу к своему истинному королю в Андреевское. А нет — так Ладога глубокая, места в ней всем хватит.

Погост догорал — над обугленными избами дрожало марево, а по пепелищу гулял ветер. Свеи, торопясь уйти с добычей, напоследок запалили еще и корабельные сараи на берегу. Сухая сосна вспыхнула мгновенно, заливая устье оранжевым светом. В этом зареве враги, таскавшие последние узлы с добром, казались черными тенями.

Редята Щукарь со своими людьми затаился в прибрежных камышах. Три десятка бойцов, что успели собраться по зову старшего, замерли, припав к бортам припрятанного в протоке ушкуя, стараясь даже не дышать.

— Не спешим… — шептал Редята, наблюдая, как свеи кучно грузятся на палубы, стараясь поскорее покинуть охваченный огнем берег. — Ждём, пока они от берега толкнутся.

Когда шнека и тяжело груженный кнорр медленно поползли прочь от суши, Редята резко махнул рукой. Сухой треск самострелов и звон тетивы луков распороли тишину. Тяжелые болты и каленые стрелы с короткой дистанции били в тех, кто налегал на шесты и возился с парусом. Свеи взревели, вскидывая щиты, но на открытых палубах, ярко освещенных пожаром сараев, они были как на ладони.

Свен, командовавший кнорром, понял, что из камышей их просто выкосят.

— Налегай! — орал он, прячась за дубовым бортом. — В озеро уходим! Там не достанут!

Огрызаясь ответными выстрелами в гущу зарослей, враги всё же сумели выйти на глубину. Кнорр, пузатый от награбленного и просевший, неохотно разворачивался, ловя ветер, а шнека Торстена уже начала забирать в сторону открытой воды.

Редята видел, что абордаж таким