На порубежье - Андрей Владимирович Булычев

он оступился на скользких от крови досках, и этой секунды Тильвару хватило. Гут ударом щита отбросил меч врага в сторону и, не давая Торстену выровняться, коротким, сильным движением вогнал клинок ему в горло, прямо над краем кольчуги. Свей дернулся, захрипел и медленно осел, цепляясь пальцами за мачту. Тильвар выдернул сталь и отступил на шаг, тяжело переводя дух. Спустя считаные секунды всё было кончено.

Над сцепленными кораблями повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и хрипами умирающих. Свеи были повержены. Редята Щукарь, вытирая окровавленный топор о подол чьей-то брошенной накидки, тяжело обернулся к предводителю гутов. Тот вытирал лицо рукавом, глядя на тело бывшего подельника.

Охота завершилась.

Тильвар опустил меч и привалился плечом к резному борту захваченной шнеки. Вокруг него уже вовсю кипела привычная работа: ушкуйники, не теряя времени, деловито потрошили павших врагов. С убитых свеев стаскивали окровавленные кольчуги, срезали кожаные пояса с кошелями и серебряными бляхами — добро не должно было уйти на дно вместе с покойниками. Только после этого тела с глухим всплеском летели в темную озерную воду.

Ладожский сотник, морщась, перетягивал обрывком рубахи глубокую царапину на предплечье. Он покосился на гута, чья броня была густо заляпана багрянцем.

— Не сбежал, значит, — прохрипел он, затягивая узел зубами. — И своих не пожалел. Воевода в Ладоге всё гадал: то ли ты правду баешь про верность старому конунгу, то ли лазутчик Кнута. Теперь вижу — правду.

Тильвар молча вытер клинок о плащ лежавшего рядом врага, с которого ушкуйник уже стягивал сапоги. Глядя на сотника, он коротко бросил:

— Свои — те, кто за Эриком пошел. А эти… эти теперь просто падаль. Мне нужно в Андреевское. Путь чист?

Сотник жёстко провёл пятернёй по бороде, стряхивая капли пота, и коротко, как отрезал, кивнул:

— Чист твой путь. Иди на своей шнеке спокойно. Моим на заставах я слово передам, чтоб сулицы в борт не кидали и проход дали добрый. Воеводе в Ладогу весть пошлю, что ты не словом, а делом за нас встал. — Сотник на мгновение задержал на нём взгляд, уже без тени подозрения, и добавил: — Правь к своему Эрику, гут. Ты это право сегодня железом выкупил.

Тильвар коротко кивнул и отвернулся к серой линии горизонта. Ладога была пройдена, подозрения русских остались в этой кровавой пене за кормой. Теперь его шнека могла беспрепятственно идти по реке туда, где в лесной глуши в Андреевском поместье ждал свергнутый король.

Глава 12. Разгром

Конец месяца грязника, ещё день — и начнётся грудень, последний, студёный месяц осени. Сырая изморозь оседала на лохматках пластунов, превращая их в серые, почти невидимые в тумане тени. Под ногами — хлюпающая жижа, переплетение корней и островки осоки. Ни холмов, ни открытых пространств — лишь бесконечный заболоченный лес, где каждый шаг требовал осторожности.

Варун, командир передового отряда, поднял руку — пластуны замерли.

— Слушайте, — прошептал он. — Птицы молчат. Близко.

За ним, чуть поодаль, держалась сотня Родиона. Мартыновские были рассыпаны впереди — прощупывали путь, отмечали опасные места. Позади всех всадники вели коней в поводу, стараясь, чтобы не хлюпали копыта по жиже.

— Родион, — обратился Варун к сотнику, — бери пару десятков Ваньки Изборского, обходите трясину слева. Там, если верить приметам, должна быть старая лесная дорога. Выйдем по ней — и сразу за дальним поворотом уже предместья должны начинаться. Но сперва — проверить, нет ли засады.

— Сделаем, — коротко ответил тот и скользнул в заросли ольшаника.

Два десятка, пробежав по мху и осоке, обогнули гиблое место, из-за куста на бегущего впереди Тиуру выскочили две тени в лохматках.

— Свои! — хрипло воскликнул тот. — Фотич за вами послать.

— Чисто пока вокруг, — выдохнул один из пластунов. — Но вот дальше — следы копыт, свежие. И дым чуем.

— Не наш, не костровой. Гарь, — подтвердил второй, и пара скрылась в кустарнике.

— Значит, недалече предместье, — промолвил карел. — Урхо, передай Родиону, — обернулся он к напарнику, — пусть он вести людей по тропе, а я вперёд, оглядеться.

Тиуру едва перевёл дух и пошёл по следам дальше. Из серой пелены тумана на его пути выступили трое — Митяй, его неразлучный друг Местята и бывалый пластун Путша.

— Чего нашёл, Тиуру, чего тут у тебя? — хрипловато спросил старший, присаживаясь рядом с карелом. Его лохматка сливалась с мокрыми ветвями, будто часть лесного убранства.

— След копыт свежий, — тихо доложил Тиуру. — И дым чую. Не костровой — гарь. Дан где-то близко ходит. Урхо послать к Варуну, пусть ведёт людей по тропе, сам впереди смотреть.

Дальше пошли вчетвером.

Переместившись на пару десятков шагов вперёд, Путша вдруг заскочил за куст и молча поднял ладонь — сигнал замереть. Затем жестами распределил роли:

— Тиуру и Местята — слева, через осоку, Митяй — со мной, справа, за ольшаником, — прошептал он еле слышно. — Держимся тихо, как рыси. Передвигаемся по три — пять шагов, потом — пауза, слушаем, смотрим.

Пластуны двигались плавно, словно перетекая от куста к кусту, прижимаясь к буграм и впадинам. Сырая трава глушила шаги, а изморозь, оседая на лохматках, делала фигуры почти неразличимыми. Тиуру и Местята скользнули в высокую осоку. Стебли шелестели, но не ломались — опытные руки обходили каждое хрупкое место. Они продвигались медленно: пять шагов — и замерли, вслушались; ещё три — припали к земле, вгляделись в серую пелену; ещё несколько шагов — и переползли по-пластунски, ощупывая почву перед собой.

Тиуру поднял руку: остановились. Он осторожно раздвинул стебли и выглянул. Впереди была узкая просека, тянувшаяся между густыми кустами шиповника и зарослей можжевельника. В тридцати шагах, наполовину скрытые ветвями, на ней стояли трое. Не всадники — пешие караульные. Один присел на корточки у небольшого кострища, — тлел лишь серый пепел, огонь же давно погас, — двое других неспешно прохаживались, время от времени останавливаясь и вслушиваясь в туман.

Местята беззвучно извлёк нож, кивнул: «Бьём?» Тиуру приложил палец к губам, затем показал жестом: «Ждём сигнала».

С другой стороны Путша и Митяй продвигались вдоль полосы ольшаника. Путша то и дело останавливался, принюхивался, разглядывал землю. Нашёл свежий отпечаток сапога с характерным рубчиком по краю, примятую траву, будто кто-то долго стоял на одном месте; обрывок верёвки, зацепившийся за сучок. Заметив впереди шевеление, он подал знак Митяю: «Здесь». Тот кивнул и сжал рукоять ножа. Путша медленно поднял три пальца, затем резко припал к земле и трижды свистнул — коротко, как лесная пичуга.

Сигнал разрезал туманную тишину так естественно, что караульные даже не вздрогнули. Один лишь лениво