На порубежье - Андрей Владимирович Булычев

тьма-тьмущая, и каждый куст на них стрелой смотрит. Придержим на себе пару дней, а там уж, глядишь, и князь Александр с Андрей Иванычем подойдут. С собой орудия огненного боя — пушки — подтянут и малые онагры со стреломётами. Тогда уж совсем тут весело будет. Ну а пока мы и сами данов попугаем.

Сотники коротко кивнули. План был ясен: измотать врага неопределенностью, выскакивать из ниоткуда и заставить его ждать удара отовсюду.

Следующие дни слились в один бесконечный, тугой узел. Время потеряло счет: ни сна, ни продыха. Пластунские сотни Мартына и Родиона превратились в неуловимые лесные тени, которые днём и ночью метались по всей обширной линии опушки, не давая врагу ни минуты пощады. Десятки Серафима, Репеха и Урмаса работали на самом острие, действуя в лад и служа лишь приманкой. Митяй, осунувшийся, с покрасневшими от бессонницы глазами, уже привычно не замечал ни сырости, ни голода. Его дело было простым и дерзким: выскочить из тумана, ударить по дозору и начать «отход» вглубь леса.

Но стоило разъярённым данам или харью броситься в погоню за «малой горсткой», как ловушка захлопывалась. В густом подлеске их уже ждали обе пластунские сотни. Мартыновские и Родионовские сидели в засадах так крепко, что лес казался необитаемым, пока не раздавался свист Варуна. Тогда из каждой ложбины, из-за каждого ствола обрушивался сплошной, губительный ливень стрел и калёных болтов. Выманенные на открытое место кнехты гибли целыми рядами, не успевая даже вскинуть щиты против невидимого противника.

Работали в плотной сцепке с Конной дозорной сотней Степана Васильевича. Это был отлаженный бой: когда пластуны окончательно расстраивали ряды неприятеля своим обстрелом, из серой пелены доносился нарастающий гул копыт. Дозорная сотня вылетала по вырубке коротко и зло: конники вмиг довершали разгром, втаптывая остатки вражьих отрядов в грязь, и уходили обратно в чащу прежде, чем в датском лагере успевали поднять общую тревогу.

Митяй не раз видел из своего укрытия, как после их залпа конница Степана проносится мимо, словно стальной вихрь. В такие моменты он чувствовал, что они — части одного огромного капкана, который Варун Фотич медленно, но верно, сжимает вокруг предместья.

— Еще немного, — шептал он Местку, когда они, в очередной раз сменив позицию под прикрытием сотоварищей, замирали в мокром малиннике. — Совсем мы их, братка, извели. Вишь, как они у костров жмутся? Даже за водой к реке по трое-пятеро ходят, и то оглядываются.

Месток лишь молча кивнул, поправляя тетиву. Тиуру и Путша всегда были рядом: один слушал землю, другой чутко следил за лесной кромкой. В сторону крепости больше не летели огненные гостинцы — остовы вражьих камнеметов всё так же чернели у пристани, напоминая данам о дерзкой русской вылазке. Над Нарвой висел лишь густой дым от костров да низкие тучи, скрывавшие израненные стены города. Но штурмовать крепость снова враг не решался — все силы уходили сейчас на то, чтобы оборонять собственный лагерь от невидимых лесных гостей.

На исходе третьего дня характер лесных звуков изменился. К привычному скрипу стволов и шелесту заиндевелой осоки добавился новый — тяжелый, утробный гул, от которого едва заметно подрагивала почва. Митяй, затаившийся в дозоре у старой гати, первым почувствовал это движение. Это не был привычный топот конницы — земля гудела иначе. Из глубины леса доносился мерный шаг сотен, тысяч ног и натужный, надсадный хруст валежника под тяжелыми колесами.

— Идут, — коротко бросил он Путше.

Вскоре из серой хмари начали проступать очертания. Первыми, прикрывая просеку, прошли пешие сотни Андреевской бригады. Суровые воины в чешуйчатых панцирях двигались без лишних слов, держа щиты на плечевых ремнях.

По бокам от основной колонны, едва различимые в густом подлеске, легкими тенями скользили союзники-вирумцы. Их сотни двигались в лад с общим шагом, но почти бесшумно: эсты шли развернутым строем, прочесывая чащу, перескакивая через бурелом и то и дело замирая, чтобы вслушаться в лесную тишину. В своих меховых безрукавках, с короткими копьями и луками, они были здесь как дома, оберегая фланги русской рати от любой случайной засады.

Вслед за пехотой, на мощных упряжках, медленно и тяжко выплывали орудия огненного боя. Бронзовые стволы пушек, надежно укрытые рогожей от мокрой изморози, казались спящими зверями на деревянных лафетах-станинах. Следом на крепких возах везли части малых онагров и стреломётов, потом уже двигалась конница.

Всю эту грозную махину не стали выводить на опушку сразу — Варун Фотич велел придержать её в полуверсте, в густой тени вековых елей. Вирумцы тут же начали обустраивать скрытные стоянки, сливаясь с лесом так, что через минуту и не скажешь, что здесь затаились три сотни верных лесных воинов.

У края гати подошедшая конная колонна приостановилась. Из группы всадников выделились несколько фигур. В центре на статном коне сидел юный князь Александр. Несмотря на двенадцатилетний возраст, он держался в седле уверенно, а его взгляд, не по-детски серьезный, был прикован к стене тумана. По левую руку от него ехал Андрей Иванович — командир Андреевской бригады, суровый воевода в потемневшем от походов панцире. По правую же руку держался воевода Олег Ярилович — главный советник и старый полководец, ведавший княжьими сотнями. Его седая борода была аккуратно заправлена под ремень, а взгляд холодных глаз, казалось, видел сквозь самую густую хмарь.

Варун Фотич шагнул им навстречу, низко поклонившись юному князю и почтительно кивнув воеводам.

— Княже Александр, Андрей Иванович, Олег Ярилович. Даны вконец измотаны, всё внимание у них к лесу приковано, рогатки они в землю вбили, телегами, щитами огородились, но за спины свои всё равно опасаются, ждут подвоха.

Олег Ярилович, поправив тяжелый меч на поясе, обернулся к Андрею Ивановичу:

— Что скажешь, воевода? Твои люди успеют орудия огненного боя на позиции выкатить до рассвета?

Андрей Иванович, прищурившись, окинул взглядом низину и густой малинник, где затаились пластуны.

— Успеем, Олег. Мои сотни к тяжелой работе привычные. Расставим все пушки и онагры со стреломётами по кромке опушки, вирумцы их лапником прикроют, чтобы глаз не зацепился. Даны под Нарвой сейчас знатно измотаны, неудачный штурм их пыл хорошо охладил, а лесные стычки с пластунами и вовсе волю подточили. Припаса у них, считай, вообще нет — те команды, что за харчем по лесам да городищам рыскали, мы почти все передушили. На пустой живот воевать — невелика радость. Как ударим «огненным боем», вряд ли они долго в щитах выстоят, посыплются. Главное — ударить разом.

Юный Александр слушал воевод внимательно, впитывая каждое слово.

— Андрей Иванович! — звонко позвал мальчик. — А если они на грохот тех орудий