Фантастика 2026-157 - Арсений Громов

сквозь муку прорвалась страшная, горькая гордость. — Вот она, та графа, которой у вас нет. Вы хотели понять, почему вы проиграли? Вот вам ответ. Девятнадцать лет. Лопоухий. Из-под Воронежа. Под Вашим стволом — запрещает себя спасать ценой других. Вы такое посчитать умеете? У вас такие есть? — Он смотрел на Майнхарда, и слёзы стояли у него в глазах, и он их не стыдился. — Пока у нас есть такие Тимоши — вы проиграли. Уже. Окончательно. Хоть всех нас перестреляйте — всё равно проиграли. Потому что таких — не посчитать и не сломать. Их можно только убить. А убитые — они, оказывается, тоже воюют. Памятью. Я Вам про это говорил — про народ, который вы не умеете считать. Вот он. В углу сидит. Смотрите. Может, хоть теперь поймёте, во что вляпались.

Майнхард стоял с пистолетом в руке и смотрел на них обоих — на военврача, говорящего невозможные вещи и плачущего без стыда, и на мальчишку, запрещающего себя спасать. И Корнев видел: что-то в этом холодном, методичном, умном человеке дало трещину. Не раскаяние — нет. А растерянность. Впервые его арифметика не сходилась, и впереди была не загадка одного странного русского, которую можно разгадать, а что-то большее, тёмное, не поддающееся расчёту, — и от этого ему, привыкшему всё считать, было не по себе.

Он медленно опустил пистолет.

— Поздно, — сказал он, и непонятно было, отвечает он Корневу или себе. — Уже поздно. — Он постоял, потом тряхнул головой, отгоняя, надел маску спокойствия снова, посмотрел на часы. — Довольно на сегодня. Я устал, и Вы устали. Продолжим в тылу — там у меня будет больше времени и больше средств. — Он кликнул часового. — На рассвете выступаем. Их — связать, стеречь. Утром повезём в тыл.

И вышел, не оглянувшись, — впервые за весь разговор не сумев скрыть, что уходит не победителем.

А Корнева и Тимошу снова связали и оставили под охраной до рассвета. И Корнев, сидя в темноте у стены, смотрел на лопоухого мальчишку, спасшего его — не от смерти, от худшего: от того, чтоб выдать своих, — и думал коротко, без длинных слов, с мукой и нежностью:

«Запомнить. Тимофея — запомнить накрепко. Что бы ни было — этого запомнить. Он сегодня сделал то, на что не каждый герой решится. Под стволом — запретил себя спасать. Девятнадцать лет. Господи, только бы успели. Только бы Гордеев нашёл след. Только бы успели до рассвета, до тыла. Только бы я не заплатил за эту встречу — им».

Но та не спящая часть мозга, что слышала беду раньше головы, молчала глухо и тяжело. И от этого молчания Корневу было страшнее, чем от всех угроз Майнхарда.

До рассвета оставалось несколько часов.

А где-то в ночи, читая остывающий след, шёл по их следу Гордеев.

Глава 10

Цена

Гордеев нашёл след — и не сошёл с него всю ночь.

Он вёл взвод по тёмной, гиблой земле немецкого тыла так, как водил всю жизнь — по приметам, по чутью, по той охотничьей науке, что в нём была сильнее усталости и страха. Колея грузовиков. Конский навоз. Брошенная пачка немецких сигарет. Примятая трава. Старый сибиряк читал ночную землю, как открытую книгу, и не давал следу остыть, и взвод шёл за ним, измотанный, но злой, потому что у них взяли доктора, а доктора надо было вернуть.

К Гордееву под утро пробился Лагода — примчался, едва получив весть, с десятком своих смершевцев, на двух машинах, бледный от бешенства и от вины (его ведь не было рядом, его отозвали, и он казнил себя за это). И Гриша был тут — со своим отделением, серый от тревоги за батю, готовый идти хоть в пекло.

— Где он? — кинулся Лагода к Гордееву. — Нашёл?

— Нашёл, — сказал Гордеев, не отрываясь от земли. — Привели в хутор, вон за той балкой, тыловой ихний пункт. Стерегут. На рассвете, по всему, дальше повезут, в тыл. — Он поднял на Лагоду белёсые, страшные глаза. — Брать надо сейчас, до света, пока не увезли. Увезут в тыл — потеряем. Сейчас или никогда.

Лагода глянул на светлеющий край неба — рассвет был близок, времени почти не было — и стал командовать, быстро, чётко, по-смершевски:

— Тогда так. Гордеев, твой взвод — охватом, тихо снять часовых, перекрыть выходы. Мои — на штурм пункта, освобождать доктора. Гриша, твоё отделение — на дорогу, отрезать, чтоб не ушли машинами и чтоб не подошла подмога. Бить — только когда вскроемся, ни секундой раньше, иначе доктора в суматохе и положат. Главное — в первые секунды до него добраться, пока не опомнились и не пустили его в расход. Всё. По местам. С богом.

Они растеклись в предрассветной мгле, охватывая хутор, — как растекались уже не раз за эту войну, как растекались под Колпином, под Жилёвом. И затаились. И стали ждать сигнала.

* * *

В хуторе, в горнице, рассвет застал Корнева и Тимошу связанными, у стены.

Немцы зашевелились с первым светом — выступать. Майнхард, выспавшийся, спокойный, снова в маске невозмутимости, отдавал распоряжения; пленных подняли, проверили путы, повели к машинам — связанных, под конвоем. Корнев на ходу оценивал той холодной частью мозга: восемь, десять солдат конвоя, две машины, Майнхард с офицером. Шансов на побег — никаких. Их везут в тыл, к тем, кто «умеет задавать вопросы». И там, Корнев знал, рано или поздно вытянут если не правду — её не вытянуть, она невероятна, — то всё, что он знает наперёд. И употребят против своих.

«Лучше б не довезли, — подумал он холодно, без надрыва. — Лучше б всё кончилось здесь, чем я там стану источником. Если будет случай — лучше пуля, чем дать им меня раскрыть». Он думал это спокойно — двенадцать лет реанимации и два года войны научили думать спокойно даже о таком.

Их вывели во двор, к машинам, в сырой рассветный туман. И в этот самый миг — когда конвой сгрудился у машин, когда внимание было на погрузке, — Лагода дал сигнал.

Хутор взорвался разом. Сняли часовых — тихо, в ноже; ударили с трёх сторон; заорали по-русски. Конвой, опытный, не запаниковал — мгновенно залёг, открыл ответный, грамотный огонь, и завязался скоротечный, бешеный бой во дворе и вокруг хутора, в тумане, в