Небесный эфир 1-5 - Павел Николаевич Корнев

Кому именно — монах говорить не стал. А я не стал спрашивать. Просто нахлобучил на голову шляпу и вышел в ночь.

Мирской представитель братства посетил ранним утром следующего дня, едва только я продрал глаза.

— Магистр вон Черен? — уточнил пожилой худощавый сеньор в неброской одежде.

Он и сам был какой-то неброский и серый: тусклые глаза, мышиного цвета волосы, бледная кожа. Не человек, а моль. Отвернешься и уже не вспомнишь, как выглядел.

Я изучил серебряный нагрудный знак с символикой братства святого Луки и посторонился, запуская гостя в квартиру. Тот переступил через порог и без обиняков заявил:

— Мое имя вам ничего не скажет, предлагаю отбросить пустые формальности. Не против?

Такой подход устраивал меня целиком и полностью; я кивнул:

— Ни в коей мере.

Официал братства окинул быстрым взглядом гостиную и перешел прямо к делу:

— Вам в руки попали документы из места, ныне известного как монастырь Святого Иоганна, могу я на них взглянуть?

— Вы знаток древних языков?

— Нет, но я должен убедиться, что вы не тратите время братства попусту. Это входит в мои обязанности.

Я покачал головой:

— Не сказал сразу, но записи защищены вложенной в них формулой призыва потусторонних сущностей. Помимо знания языка, человек должен обладать определенными познаниями в тайных искусствах.

Сеньор взглянул на меня снисходительно, как смотрят на малолетнего обманщика.

— И какова цена этого, с вашего позволения, кота в мешке? — спросил он с нескрываемым скептицизмом.

Я не собирался запускать руку в казну братства, и потому мой ответ собеседника если и не обескуражил, то серьезно удивил.

— В обмен потребуется формула призыва, зашифрованная в записях.

Официал братства взглянул на меня как-то по-новому.

— Опасное знание, — сухо произнес он.

Я рассмеялся:

— Всецело солидарен с вами и с пониманием отнесусь к желанию уведомить об этом интересе Вселенскую комиссию.

Сеньор кивнул и потер мочку уха.

— Что ж, это все чрезвычайно интересно, магистр. Но мне понадобится что-то кроме голословных утверждений. В конце концов, надо определиться с языком…

Я протянул листок с выписанными отцом Олафом строчками; официал братства внимательнейшим образом изучил его, затем спросил:

— Присутствуют слова на староимперском?

— Вкраплениями.

— Текст дополнен ими позднее?

— Полагаю, он был таким изначально.

Мой гость задумчиво кивнул и спросил:

— Могу я оставить это себе?

— Разумеется.

Сеньор сложил листок и с показной небрежностью сунул его за обшлаг камзола. Меня этот жест нисколько не обманул; не знаю, что именно привлекло внимание официала, но наживку он заглотил вместе с крючком.

— Вы же понимаете, что подобную сделку невозможно оформить юридически? — спросил напоследок официал.

— Поверю вам на слово. Нам ведь нет смысла обманывать друг друга? — беспечно улыбнулся я и, поскольку из деканата уведомили, что свободного времени в расписании для моих лекций не предвидится до кануна праздника вхождения пророка в Ренмель, предупредил: — Пробуду здесь до конца седмицы. Дальше ищите меня в Мархофе.

— До вас доведут решение в ближайшее время, — пообещал официал и отправился восвояси.

Не стал задерживаться в квартире и я. Взял шляпу и дошел до городской площади. В преддверии праздников там устанавливали торговые палатки, плотники сколачивали сцену, красовались перед зеваками жонглеры бродячего цирка.

Небо за ночь прояснилось, от мерзкой мороси не осталось и следа, заметно потеплело. Чахнуть над пыльными томами в библиотеке не хотелось, поэтому я накупил на рынке иссиня-черных слив, золотистых груш и краснобоких яблок, затем выбрал в лавке бутылку десертного ларгосского вина и вернулся домой. На крыше была обустроена небольшая терраса, там я и разместился. Грелся под неласковым осенним солнышком, пил вино, ел фрукты. Наслаждался жизнью и никуда не спешил.

На встречу с епископом отправился уже далеко за полдень, предварительно плотно отобедав, и не прогадал: пусть его преосвященство и был чрезвычайно заинтересован в успехе моей миссии, но без двухчасового ожидания в приемной все равно не обошлось.

После затянувшейся встречи идти в библиотеку оказалось слишком поздно, вместо этого я какое-то время глазел на цирковое представление, а стоило только опуститься на город сумеркам, вернулся на квартиру и лег спать.

Отец Маркус на следующее утро моему появлению в библиотеке нисколько не обрадовался, напротив, скривился, как от зубной боли. Явно не ожидал, что подвергнутые цензуре «Имена всех святых» способны представлять интерес для кого-то, кроме ценителей древних миниатюр.

Я с невозмутимым видом уселся за стол, выложил перед собой «оскопленный» том, рядом устроил канонический список всех святых. Дождался, когда смотритель наконец оставит меня наедине с книгами, и приступил к сверке перечней.

Все совершают ошибки. Даже у самых внимательных цензоров иной раз замыливается глаз, а зачастую человек просто не осознает всей важности поручения и выполняет работу спустя рукава. Шансов на успех было немного, но чего-чего, а свободного времени у меня сейчас хватало с избытком. Удача улыбнулась под вечер, когда в читальном зале остался лишь я.

На руку сыграл слепой случай. Точнее — случайное совпадение имен.

Тилл Дибьенский и Тилло Дибьенский.

Невнимательный или просто уставший цензор выскоблил не тот параграф. Убрал упоминание об истинном святом, оставив житие ученика лесного мага, который навел туман и утопил в болоте отряд догматиков. Сам мальчишка при этом зачерпнул слишком много силы и погиб, невольно сделавшись одним из князей запределья.

Глупость! Несусветная глупость и безответственность! Ох, влепить бы этому раззяве плетей!

Я открыл тетрадь и слово в слово переписал житие Тилло. А потом разложил перочинный нож и начисто выскоблил пергамент. Мне не хотелось брать грех на душу, оставляя в книге столь опасные знания, но и обращать на них внимание смотрителя было бы излишне опрометчиво.

Имя, данное при рождении, позволяло обратиться к заблудившейся в запределье душе и вызвать ее в наш мир. Не требовалось ни одаренности, ни особых познаний: вечно голодные твари были готовы наделить силой любого чернокнижника в обмен на сущую пустяковину — человеческое жертвоприношение. И надо ли говорить, что во все времена с избытком хватало лиходеев, готовых платить за собственное могущество чужими душами?

Следующим утром я сразу после рассвета отправился в библиотеку кафедрального собора и для очистки совести досмотрел злосчастные «Имена всех святых», но больше оплошностей цензор не допускал. Упоминаний иных князей запределья отыскать не получилось.

Тогда я просмотрел каталоги, обложился сочинениями по тайным искусствам и справочниками по схемам ритуалов призыва и погрузился в сложнейшие расчеты. Когда уходил домой, голова просто гудела.

Свои изыскания я продолжил и на следующий день. Перевел на чертежи кучу писчей бумаги, но особо в построении схемы не продвинулся.