Небесный эфир 1-5 - Павел Николаевич Корнев

незримыми стенами и заполняя рвы всепоглощающей злобой. В самом центре мысленного оплота возник величественный храм, витражи которого мигали небесным сиянием в такт ударам моего сердца.

Воля и вера — на них я сделал ставку и не прогадал. Когда под натиском потусторонних сущностей рухнули ментальные щиты и в сознание ворвались стужа, боль и страх, они не сломили меня, не превратили в безвольную марионетку, а увязли в лабиринтах подсознания. Ненадолго, но увязли.

Полностью погасить атаку не получилось — тени черпали силы прямиком из запределья, — зато я выиграл столь необходимое сейчас время. И когда твари отыскали дыру в обороне, мне удалось захлестнуть их сияющей сетью молитвы, стянуть и обездвижить.

Но не уничтожить.

Порождения запределья понемногу растворяли сознание в непроглядной черноте, а моя воля слабела, сияющие нити ловчей сети рвались, тут и там в ней появлялись прорехи. Не знаю, сколько еще продержался бы, но тут полыхнула невыносимо яркая вспышка, и тварей выжгло, от них не осталось и следа.

Я снова стал самим собой, вновь обрел контроль над телом. Начал подниматься, и отец Олаф резко взмахнул рукой, стеганул меня плетью молитвенных слов. Божественная магия вспыхнула радужными всполохами и погасла.

— Да я это! Я!

Старший экзорцист голословному утверждению верить не стал, нарисовал перед собой святой символ и толчком ладони отправил в меня зависшее в воздухе сияние. По коже побежали мурашки, но и только. Тут уж Олаф слегка расслабился, но лишь слегка.

— Все они так говорят, — произнес он без малейшей тени усмешки.

Они?! Кто — они? Одержимые или завладевшие их разумом демоны?

Я не стал ни о чем спрашивать и съежился на полу, пытаясь прийти в себя. Хотелось просто закрыть глаза и забыться сном, но не тут-то было.

Сутулый экзорцист велел прибежавшим с ним монахам выйти, опустился на колени и, стиснув мою голову жесткими словно доски ладонями, долго всматривался в глаза. Затем положил на лоб руку, прочитал молитву, и сознание немедленно прояснилось, отступила тошнота. Даже дышать стало легче.

Отец Олаф встал и потребовал объяснений:

— Что случилось, магистр? Вы помните, что именно с вами случилось?

— Нет, — ответил я. — На меня просто накатило… нечто странное…

— Эфирные черви?

Я с удивлением уставился на спасителя и неожиданно для самого себя подтвердил:

— И в самом деле — они…

Ухватившись за подоконник, я поднялся на ноги и указал на стол:

— Я пытался разобраться с пергаментами, а потом вдруг ощутил нестерпимое желание их сжечь.

Экзорцист взглянул на листы и выставил в мою сторону раскрытую ладонь:

— Не смотрите, магистр!

Я был не в том состоянии, чтобы спорить, и лишь спросил:

— Что с ними не так?

— Мне доводилось слышать о подобном, но прежде никогда со столь изощренной работой не сталкивался, — отозвался экзорцист, начав складывать листы в стопку. — Кто-то защитил этот текст, в него вписаны формулы призыва потусторонних тварей. Если подобное богопротивное сочинение начинает читать одаренный человек, демоны порабощают его сознание, берут в полон душу, заставляют повиноваться.

— Заставят сжечь пергамент, — сказал я, нисколько не сомневаясь в собственной догадке.

Вот почему Ральф кинул злополучный листок в огонь! Вот как в его душу проникли эфирные черви! Пока бакалавр переписывал слова, не вдумываясь в их содержание, зараза не затрагивала его, роковой оказалась попытка перевода. Сам того не желая, он запустил в душу потусторонних тварей. И племяннику епископа еще повезло, что работал лишь с одним пергаментом из пяти. Мне с четырьмя частями текста пришлось куда как хуже…

Сутулый экзорцист спрятал листы под сутану, пристально посмотрел и сказал:

— Думаю, магистр, сейчас самое время поделиться со мной своими догадками…

— Пожалуй, — вздохнул я. — Пожалуй, так оно и есть…

В тот день к епископу мы не пошли.

— Утро вечера мудренее, — резонно заметил отец Олаф, который всю беседу внимательно присматривался ко мне и будто бы даже к чему-то прислушивался. — Я попробую разобраться с записями, а завтра вместе расскажем обо всем его преосвященству.

Я не возражал. Я был такому решению лишь рад. Слишком уж паскудно себя чувствовал. И паскудно — не то слово, совсем не то…

— Осторожней с пергаментами, — попросил я, привычным движением крутанул обхватившие запястье четки и посмотрел на золотую семиконечную звезду. Святая реликвия должна была защитить от сил зла. Должна была, но не защитила.

Экзорцист словно угадал мои мысли.

— Вы сами впустили демонов в свою душу, магистр, — сказал он. — Вам ли не знать, как может быть опасно письменное слово, как отравляет оно ум и души! Недаром книги называют…

— Источником зла, — кивнул я. — Знаю. Слышал.

— И не согласны?

— Книги — лишь обретшие бессмертие помыслы авторов. Они могут нести зло. Могут нести добро. Зависит от того, кто и с какой целью их написал…

— …и кто и с какой целью их читает, — продолжил мою мысль отец Олаф. — Мне знакомо это высказывание.

— Нисколько не сомневался.

— Люди смертны, но и книги неплохо горят. Бессмертие обретают лишь души праведников на небесах.

— Воистину так, — не стал я ввязываться в теологический диспут и говорить, что мучения грешников будут длиться столь же бесконечно.

Экзорцист распахнул дверь и приказал стоявшему за ней отцу Маркусу:

— Забудьте обо всем, что видели и слышали. Так будет лучше.

— Могу я прислать людей навести здесь порядок? — уточнил смотритель библиотеки.

— Разумеется.

Отец Олаф цепко ухватил меня под руку и повел по коридору, а потом вдруг предложил:

— Проводить к собору?

Любой другой на моем месте лишь покрутил бы пальцем у виска и вприпрыжку побежал в кабак; я кивнул и через силу улыбнулся:

— Очень любезно с вашей стороны, отче…

И я вовсе не строил из себя праведника. Схватка с порождениями запределья даром для меня не прошла, хотелось окунуться в умиротворяющую церковную атмосферу, напитаться ею, успокоить взбудораженное эфирное тело.

Так что я отправился в кафедральный собор и даже отстоял там всю вечернюю службу. И лишь после этого заглянул в кабак. Влил в себя кувшин молодого вина, но нисколько не захмелел. Вот уж воистину говорят — не в коня корм…

На следующее утро встал больным и разбитым. Ломило глаза, ныл затылок, крутило суставы, и едва ворочалась шея. Злой на весь белый свет, я дошел до ближайшей булочной, купил сдобы с изюмом, чего не позволял себе уже давно, и с кружкой глинтвейна укрылся от сыпавшей с неба мороси под матерчатым навесом.

Настроение было — дрянь. Вчера сразу не сообразил, но выходило, что причиной всех бед Ральфа стал написанный многие века назад пергамент. Никаких заговоров,