Воин Арете - Джин Родман Вулф

Оказалось, что чернокожий и вавилонянка ушли, не дождавшись меня; однако вскоре я их увидел. Они были поглощены беседой и шли по улице рука об руку. Я махнул им и поспешил следом, но вскоре понял, что чернокожий вовсе не жаждет моего общества. Пришлось держаться от них подальше. Через некоторое время они свернули с одной узкой и грязной улочки на другую, еще более узкую и грязную. Я, помнится, тоже свернул, чтобы не отставать от них.

И тут мне показалось, что на город обрушилась какая-то гигантская волна и закрутила меня и многих других людей в бешеном водовороте. Я задыхался в этих мутных водах, да и потом, выброшенный на узкую полоску песка, никак не мог отдышаться. Оказалось, в этом нет никакой необходимости. Я встал и почувствовал, что вешу как ребенок. Изумленно оглядевшись, я понял, что нахожусь в пещере невероятных размеров.

Ее свод терялся в тени надо мной так высоко, словно его могли бы достичь только пики самых высоких гор. Кое-где сквозь него просвечивало серебром ночное небо – так порой солнце пронзает своими пальцами-лучами клочья грозовых облаков; но от этого со всех сторон окружавший меня мрак лишь усиливался.

Эта пещера была поистине громадна. В ней помещались безлюдные равнины, пустынные холмы и угрюмые болота; она простиралась на много стадий во всех направлениях, теряясь во тьме. За все время, что я провел здесь, я ни разу не заметил ни птички, ни летучей мыши, ни вообще какого-либо зверя, хотя раз или два видел их влажные следы, слабо различимые на мягкой глине. Потом я увидел вдали людей – согбенных, нагих и одиноких.

Некоторых я окликал. Но поскольку мне никто не отвечал, я устремился вдогонку за тем, что был ближе всех: старый человек, чья неровная шаркающая походка давала понять, что я догоню его очень быстро.

– Кто ты, уважаемый старец? – спросил я его, чувствуя, что будет лучше, если я стану вести себя дружелюбно и только потом перейду к вопросу, где находится эта пещера и как мне из нее выбраться.

– Я – это я, – проворчал он, – точно так же, как ты – это ты. Ступай себе. Оставь меня в покое.

– Но как твое имя? – не сдавался я.

Он покачал головой и шаркающей походкой двинулся прочь, явно не желая встречаться со мной взглядом.

– Я… – И тут я обнаружил, что не могу закончить свою мысль. Я лихорадочно пытался сообразить, что сказать. – Меня зовут Латро, – выговорил я наконец. – Есть такая статуя – лев с лицом мужчины, – которая знает, как мое имя.

Он впервые глянул на меня.

– Дай мне руку. – Он сжал ее в своих ладонях, холодных как лед. – Ты еще не совсем ушел, – сообщил он мне.

Я тут же сказал, что немедленно уйду, если его так раздражает мое присутствие.

– Нет, останься. Когда я был жив, меня звали Гортий. Так мы здесь говорим, хотя на самом деле жив-то был не совсем я. Та часть меня, которая была жива, теперь умерла, а то, что ты видишь, всего лишь та часть, которая никогда не жила, а стало быть, и умереть не может.

Я попытался отнять у него свою руку; его леденящее прикосновение начинало причинять мне боль.

– Девочка звала меня своим господином, – сказал я, – а однорукий звал меня Латро, как я уже тебе сказал.

– Я пойду с тобой. – Он взял меня за плечо.

На некотором расстоянии от нас какой-то человек сражался с каменной глыбой величиной почти с него самого. Я видел, как он присел на корточки, подсунул под камень пальцы и приподнял его, но глыба сорвалась и снова оказалась на прежнем месте. Я не нашел ничего умнее, как спросить у Гортия, кто этот человек и что он пытается сделать.

– Он царь, – пояснил старик. – Видишь над ним этот холм? – Я кивнул. – Сизиф должен вкатить камень на вершину холма и оставить его там. Если камень останется на месте, Сизиф будет избавлен от этих мучений.

Я смотрел, как Сизиф поплевал на ладони, вытер их о бедра и снова стал поднимать камень.

– А кто его избавит от мучений? – спросил я.

– Тот бог, который вынес ему этот приговор[70].

Я повел старика к несчастному, что оказалось нелегко и очень утомительно, потому что пол пещеры был весь покрыт широкими и плохо заметными трещинами, в которые легко было провалиться. Далеко на дне трещин бежали ручейки и виднелись мокрые, скользкие камни.

Когда наконец мы добрались до без устали трудившегося царя, мне показалось, что за это время он сдвинул свой камень едва ли шага на три.

Он, как и старик, сжимавший своими ледяными пальцами мое плечо, был совершенно нагим, однако весь измазан красноватой глиной; его хитрое лицо было покрыто каплями пота и казалось совершенно измученным.

– Тебе позволено принимать чью-либо помощь?

Он нетерпеливо покачал головой и снова нагнулся, пытаясь поднять камень.

– А что ты хочешь за свою помощь? – спросил он.

– Ничего, – ответил я, – просто вдвоем мы, возможно, могли бы справиться с этой работой.

Говоря это, я уже приналег на камень. Вдвоем мы покатили его к вершине, хотя он крутился под нашими руками, словно центр тяжести сам собой все время смещался у него внутри. Хитон мой был уже совершенно мокрый и грязный, да к тому же еще и порвался, когда я особенно сильно толкнул камень; я сорвал с себя одежду и отбросил в сторону. И в этот миг камень, который мы дотащили уже до середины склона, выскользнуо из-под рук царя.

Я, извернувшись, перехватил его – понятия не имею, как мне это удалось, – и с досады умудрился даже поднять его над землей. Тут в теле моем что-то хрустнуло, мне показалось, что вот-вот кости мои переломятся, но я камень не выпустил, а, спотыкаясь, побрел с этой тяжкой ношей на вершину холма и швырнул глыбу на землю – в мягкую илистую почву на берегу ручья.

Несколько мгновений камень подскакивал и шевелился, словно яйцо, из которого должен проклюнуться цыпленок, а потом раскололся с оглушительным взрывом и вспышкой белого света. Я покатился вниз.

Лежа на боку в грязи, я увидел лица чернокожего и той вавилонянки – как бы внутри камня, – и лица эти корчились среди языков пламени. Чернокожий что-то кричал, чего я понять не мог, и протягивал ко мне руки. Я помог тому царю подняться, и мы вместе стали пробираться по узкой зловонной улочке, которую я еще смутно помнил.