Воин Арете - Джин Родман Вулф

– Но не тех, кто понимает мой вопрос, Латро. Разве тот путник, о котором ты говорил, совершал странствие не по жизненному пути? Скажи «да», иначе я и тебя в конце концов съем.

– Да, – сказал я, шагая рядом с нею по ступеням.

– Поясни.

– На заре своей жизни, – начал я, – человек ходит на четырех ногах, потому что как бы сидит верхом на плечах своих родителей. К полудню эта поддержка исчезает, и человек должен ходить самостоятельно. А когда наступает вечер его жизни, он может ходить с высоко поднятой головой, лишь опираясь на воспоминания о том, каким он был когда-то.

Когда я произносил последнее слово, огромные крылья Геи с шумом захлопали у меня за спиной, и меня закрутил порыв очень сильного ветра. А когда я обернулся, она уже была очень высоко над землею и поднималась все выше, а я смотрел ей вслед с разинутым ртом, пока она не стала казаться всего лишь песчинкой на фоне бескрайнего лазурного небосвода и должна была вот-вот совсем исчезнуть. Однако она снова спустилась с небес и, усевшись на самой высокой точке дворцовой стены, застыла в неподвижности, снова показавшись мне просто статуей, вырезанной из красноватого песчаника.

В одиночестве, потрясенный до глубины души, вошел я в огромный дворец.

Залы в нем были поистине роскошны, однако заполнены главным образом светом и воздухом. Бродя из одного в другой и встречая то покрытую красной глазурью дивную вазу с изображенными на ней черными фигурами сатиров, то жука из радужной эмали, катящего огромное золотистое солнце куда-то в угол, я все пытался понять смысл загадки Геи. Почему она загадала ее этому Эдипу? И почему – мне? Почему она сперва взялась показать мне этот дворец памяти, но у самого входа бросила одного и исчезла?

Пройдя сквозь множество пустых комнат, я набрел на статую обнаженной молодой женщины, танцующей среди кинжалов; ее мраморные члены были так изящны, что я даже не решился их коснуться, опасаясь, что она может упасть. А когда все же решился, статуя действительно упала и с грохотом разлетелась на куски по украшенному множеством глиптик полу.

Я поднял глаза и… обнаружил, что смотрю в морщинистое лицо Симонида.

Его рука лежала у меня на плече. Он спрашивал, хорошо ли я себя чувствую.

Я сперва лишь молча кивнул, потом извинился и пояснил:

– Какой странный сон мне приснился!

На самом же деле тот дворец среди пустыни казался мне куда более реальным, чем окружавшая меня ветреная ночь или вершина каменистого холма, на которой мы сидели у священного огня. Эгесистрат и Симонид тут же потребовали пересказать мой сон, и я повиновался.

Вот и все. Но сегодня утром изящная молодая женщина, имени которой Ио мне раньше, по-моему, не называла, отвела меня в сторонку и сказала, что я всю ночь ей снился. Я был польщен (на что, собственно, она и рассчитывала) и попросил ее рассказать, что же ей снилось.

– Я танцевала в каком-то пустом зале, – сказала она, – и у меня был один-единственный зритель: ты. Под конец танца, когда я встаю на одну руку, вся окруженная острыми кинжалами, ты толкнул меня, я упала на один из них и умерла.

Я дал ей честное слово, что никогда бы не сделал ничего подобного.

Девушку зовут Анисия.

Сегодня по дороге я рассказал Ио свой сон – хотя о танцовщице не упомянул. Ио пришла в страшное возбуждение – главным образом (как мне кажется) потому, что я все так хорошо запомнил. Она спросила, что сказал мне об этом Эгесистрат, однако же на самом деле он-то как раз почти ничего и не сказал.

Я не стал говорить об этом Ио и, наверное, не скажу. Но когда я писал о своем сне, я еще подумал о другом ответе на загадку Геи, и, возможно, этот второй ответ значительно ближе к истине (на мой взгляд, по крайней мере). Он заключается в следующем: молодой человек вроде меня пускается в путь по жизни, как бы всегда верхом, вечно спеша вперед. Становясь старше, он начинает понимать, что это всего лишь путь к могиле, и замедляет ход, поглядывая по сторонам. Состарившись же, он, вполне возможно, берет в руки свинцовую палочку – стиль – и начинает писать о том, что повидал; если это так, то земля поглощает его не целиком, а лишь его тело, ибо он хоть и мертв, но все еще говорит с живыми. В точности как та тень Симонида говорила со мною у стен огромного дворца моей памяти среди пустыни.

Когда живой Симонид говорил со мной сегодня утром перед домом Кимона, то в первую очередь спросил о статуях. Я описал ему статую Геи, но когда он спросил, что все это означает, я ничего сказать не мог. Он сказал, что своим пернатым обличьем она давала мне понять, что мысли мои совершенно перепутаются, если я не сумею передоверить каждую из них некоему конкретному образу (как бы под охрану этого образа), и все эти реальные образы будут находиться внутри дворца моей памяти или рядом с ним.

* * *

Мы остановились, чтобы поужинать и переночевать. Мне представилась возможность перечесть все то, что я записал в течение трех последних дней – о торжественном обеде в доме Кимона и о нашем жертвоприношении в честь Мнемозины. Далее я не помнил ничего; и все же память о том дворце по-прежнему жива, живее, чем память о том доме, где я родился. Я ясно вижу перед собой льва с лицом мужчины, на передней лапе которого вырезано «Латро», и пустой теперь пьедестал, на котором прежде сидела львица-Гея, и огромные двери, ведущие во дворец, и странные пустые комнаты, и все остальное. Вот было бы удивительно, если б человек способен был помнить только свои сны! Хотя я-то способен помнить только один сон. Вот этот.

Глава XXX. Коринф

Этот город, по словам Ио, – самый красивый во всей Элладе. Симонид подтвердил это, когда мы сидели и пили вино вместе с Адемантом и его сыновьями. Фемистокл засмеялся и рассказал Адеманту, что когда Симонид жил у него в доме в Афинах, то говорил о жителях Коринфа чаще всего гадости, усматривая лишь проявление алчности в том, что этот город так богат прекрасными мраморными зданиями, серебром и золотом, и считая, что остальные зря им восхищаются.

– И все же, – закончил Фемистокл, – наш Симонид, который не выносит чужих богатых и красивых городов,