Вакансия - Анатолий Борисович Шалин

стойкий южный загар. Не осталось и следа от его обычной мелочности, занудливости, ворчливости. Семин стал намного спокойнее и как будто мудрее. В глазах у него появился некий постоянный оттенок трагизма.

На все наши расспросы о его жизни в Древней Греции и о происхождении шрамов Семин упорно отмалчивался, но однажды разговорился и мы узнали в общих чертах его историю.

Семин поселился в одном занюханном городишке на острове Эгина. Выдавал себя за богатого купца, что его и погубило. Спокойно пожить на острове ему удалось не более трех месяцев. Местные власти, завидуя его богатству, обвинили его вскоре в безбожии, подрыве устоев, еретических высказываниях — как-то в запальчивости Семин заявил, что Земля — огромный шар, и на городской рыночной площади начал объяснять теорию Коперника. Это занудство обошлось ему дорого. Чтобы умилостивить местную знать, пришлось Семину пожертвовать храму бога Посейдона значительную часть своих сбережений. Однако слухи о его богатом даре лишь разожгли аппетиты и алчность его соседей. Вскоре его осудили, конфисковали всех домашних рабов и рабынь, все имущество, а самого приговорили к изгнанию. Семин решил уехать в Афины, но в пути судно захватили пираты. Бенедикт был продан, причем очень дешево, в рабство и два с лишним года вынужден был ухаживать за свиньями и чистить хлев и конюшню одному малосимпатичному, вечно пьяному, древнему греку. Хозяин регулярно избивал Семина, а по вечерам заставлял рассказывать себе различные истории о грядущих изобретениях человечества и о будущем могуществе и величии человека над природой. Все рассказываемое Семиным его очень веселило, грек считал, что сказки и небылицы Бенедиктоса — лучшее развлечение перед сном… Так было до самого появления Василия.

— А… — устало покачал головой Семин, — глупости во все времена хватало. Я, ребята, из всех этих путешествий на машине времени одно понял: очень полезно бывает иногда посмотреть и на себя, и на свое время откуда-нибудь со стороны — пусть и из древности. Многое тогда видится в другом освещении, смешными и ничтожными кажутся наши важные повседневные дела. Начинаешь понимать тогда, что вся твоя жизнь состоит из пустяков, мелочей, погони за какими-то сиюминутными ценностями. И сразу осознаешь, что твоя значимость для мира сильно завышена. А главное, начинаешь разбираться, чем, действительно, надо заниматься, что важно во все времена, а о чем и говорить не стоит… Эх, сколько времени, сил убил я на глупости, склоки, раздоры со своими же товарищами. Я и перед вами, друзья, виноват. Ведь, фактически, не вы меня оставили в прошлом, а я сам вас бросил в трудную минуту. Струсил… Хорошо, что вы сумели выбраться, но ведь могло быть и по-другому…

— Ну, чего уж вспоминать, — добродушно сказал Василий. — Конечно, Бенедикт, нехорошо получилось. Мы ведь сразу сообразили, ты тогда струхнул, испугался, что окончательно заблудимся где-нибудь в мезозое. С кем не бывает, важно, что все кончилось благополучно.

Вот, пожалуй, и вся история о том, как мы заблудились во времени. Так сказать, история наших временных заблуждений. М-да. Чуть не забыл. Василий вскоре женился на Нее. Она теперь уже стала крупнейшим специалистом по античности. Живут они в Крыму, из института Василий все же ушел. Мы с Семиным иногда навещаем их. Бенедикт все уговаривает Василия вернуться к путешествиям во времени. Он теперь убежден, что такие путешествия полезны молодежи в воспитательных целях. Дескать, когда юные оболтусы видят и на своей шкуре чувствуют весь путь, который прошла человеческая цивилизация от первых мартышек до полетов к звездам, то уже не так легкомысленно относятся к достижениям общества нашего времени. Возможно, он в чем-то и прав…

ДЫРКА В НЕБЕ

Что с погодой творится? Три недели подряд — затяжные дожди. Четвертого числа — град. Шестого, в июле, — хлопья снега!

В понедельник на лужайку рядом с домиком вдруг просыпался с небес странный осадок — дождь из крупнозернистых рыжих тараканов и молодых лягушат.

«О какой чистоте эксперимента после этого может идти речь? — размышлял Бонькин. — Половину сада дустом засыпать пришлось…»

Определенно, в небе над Боровиковкой образовалась дырка, через которую на голову Бонькина и фруктовые деревья вверенной ему станции сыпалась всякая гадость.

Сегодня денек выдался ясным, но самочувствие Бонькина от этого не улучшилось. Через каждые пять минут он тоскливо осматривал небосклон в ожидании какой-нибудь очередной каверзы синоптиков.

В небе было все тихо. Солнышко припекало вполне дружелюбно, и почти успокоенный Бонькин подумал даже, не сходить ли ему на речку после обеда, но вспомнил, что в саду еще много работы, и пошел в тенистые заросли опытного участка, где почти час препирался с роботами-садовниками, очищавшими участок от сорняков. Затем Бонькин долго возился с молодыми деревцами и уже собирался обедать, когда что-то оглушительно хлопнуло и на лужайку перед домиком свалился крупный предмет.

Тишину разодрал пронзительный женский визг.

Бонькин присмотрелся и замер от удивления.

Среди густой зеленой травы и ромашек возникло плетеное кресло-качалка, а в нем, одетая в легкий халатик, миловидная дамочка лет тридцати. Большие темные глаза ее взирали на Бонькина с удивлением и ужасом, губы были обиженно сжаты.

— Негодяй! Мерзавец! Подлец! — выкрикнула женщина.

— Простите, — пролепетал Бонькин. — Я не понимаю?

— Ах, я не вам! — женщина посмотрела на Бонькина пристальным, оценивающим взглядом и разрыдалась. — Как он мог? Теперь понимаю, для чего проводились все эти опыты! Эксперименты на лягушках, на тараканах! Какая низость! Умоляю, скажите, где я?

Бонькин пожал плечами:

— Территория опытной ботанической станции. Село Боровиковка, Оглоблинский район Муросянской области.

— Ужас! — простонала незнакомка, выпадая из качалки в траву.

— Успокойтесь! — ласково сказал Бонькин, подхватывая женщину под руки. — Вытрите слезы. В этом домике вы сможете отдохнуть.

Они подошли к зданию станции, и хозяин гостеприимно распахнул двери.

— Один живете? — с любопытством спросила гостья.

— Да. Некоторым образом…

— Вы ученый — и много работаете?

— Биолог.

— Меня Элеонорой величают, а вас?

— О! Простите, я не представился, — засуетился Бонькин. — Петр Васильевич, кандидат.

Бонькин вдруг почувствовал себя старым, неуклюжим и сразу же пожалел о вырвашемся кандидате. «Хвастун, жалкий хвастун, — подумал он. — Какое ей дело, кто я — кандидат наук или доктор? У нее какое-то горе, ей и смотреть на меня, наверное, противно».

— Что же вы стоите, Эля, садитесь, — пригласил Бонькин гостью к столу.

Элеонора огляделась:

— Петя! Вы не возражаете, если я буду вас так называть? — улыбнулась она.

Бонькин растаял:

— О! Конечно! Какие могут быть церемонии?

— Петя, ты много пишешь? Не спорь, у тебя весь стол бумагами завален.

— Да, — сознался Бонькин, — то есть нет! Это мой труд. Я мечтаю написать монографию «Выращивание