Режиссер из 45г V - Сим Симович

превратился в каток. Шторм, набравший силу, швырял на палубу не воду — ледяную крошку. Смесь соли и града моментально застывала на металле, превращая каждый шаг в смертельный аттракцион.

Центр «Титана». Стартовая площадка.

Здесь, в кольце прожекторов, заливающих пространство мертвенно-белым светом, стоял «Зенит».

Черный обелиск. Двенадцать метров смерти и надежды.

Вокруг ракеты, словно муравьи вокруг сахарной головы, суетились люди в оранжевых термокостюмах. Инженеры. Техники. Смертники.

Процесс заправки — не рутина. Это танец на минном поле.

Два шланга толщиной в питона тянулись от заправочных емкостей к брюху ракеты.

По одному тек керосин РГ-1. Высокоочищенная нефть, горючая, как сухая бумага.

По другому — жидкий кислород. Окислитель. Температура минус сто восемьдесят три градуса по Цельсию.

Дьявольский коктейль. Стоит компонентам встретиться вне камеры сгорания — от «Титана» останется только мокрое пятно и эхо взрыва.

— Давление! — крик Петровича потонул в вое ветра. Главный инженер сорвал маску переговорного устройства. Динамики сдохли от влажности. — Давление в баке окислителя! Голосом дублируй!

Техник у манометра, пристегнутый страховочным фалом к лееру, показал пять пальцев.

Пять атмосфер. Норма.

Но кислород капризен.

В контакте с влажным морским воздухом шланги мгновенно покрывались шубой инея. Толстой, рыхлой, белой. Лед трещал, отваливался кусками, падал на палубу, разбиваясь в пыль.

— Дренаж открыт! — вопль со стороны баков. — Клапан травит!

Из бока ракеты вырвалась струя белого пара.

Кислород закипал. Газ рвался наружу через предохранительный клапан, который должен сбрасывать излишки. Но струя была слишком мощной.

Облако ледяного тумана накрыло площадку. Видимость упала до нуля.

— Не дышать! — Петрович бросился в белую мглу. — Всем стоять! Масла на одежде нет?

Вопрос риторический. Если на ком-то есть хоть капля машинного масла или мазута — в чистом кислороде она вспыхнет от простого удара. Человек превратится в факел.

Фигуры в тумане замерли. Призраки в оранжевом.

Слышно только шипение. Змеиное, злое шипение уходящего газа.

Петрович на ощупь нашел вентиль дренажа.

Металл обжигал холодом даже через двойные перчатки.

Ключ.

Накинуть на гайку.

Рывок.

Не идет. Примерзло. Конденсат попал в резьбу и превратился в бетон.

— Кувалду! — рев инженера.

Из тумана вынырнула рука, протягивая тяжелый латунный молот (сталь нельзя — искра убьет всех).

Удар.

Звон.

Еще удар.

Ледяная корка на вентиле треснула.

Петрович навалился всем весом. Сапоги скользили по обледенелой палубе.

Поворот.

Шипение стихло. Белое облако начало редеть, сдуваемое штормовым ветром.

— Есть герметичность! — выдох. Очки запотели изнутри. — Продолжать закачку! До полного!

Ван Дорн наблюдал за этим безумием с верхней галереи надстройки.

Наемник кутался в бушлат, но холод пробирал до костей. Или это был не холод?

Страх.

Ван Дорн видел многое. Видел резню в Конго. Видел перестрелки в джунглях Вьетнама.

Но там враг был понятен. Человек с автоматом.

Здесь врагом была физика.

Рядом встал один из бойцов, сжимая «ФАЛ». Зубы стучали.

— Кэп… Если эта штука бахнет…

— Если бахнет, ты даже испугаться не успеешь, Билли. Просто станешь паром.

— А те… на горизонте?

Боец кивнул в сторону моря.

Там, во тьме, уже были видны огни.

Прожекторы.

Два луча шарили по волнам, приближаясь к «Титану».

«Беспощадный».

— Те будут стрелять, — Ван Дорн сплюнул табак. Слюна улетела за борт. — У них приказ.

— И что нам делать? У нас автоматы против пушек!

— Нам — тянуть время.

Смотри на этих очкариков внизу.

Они сейчас героичнее нас с тобой, Билли.

Они заливают жидкую смерть в трубу, стоя на льду, пока на них наводят главный калибр.

Учись.

Внизу процесс вышел на финишную прямую.

Керосин залит.

Кислород — девяносто процентов.

Ракета курилась дымком испарений. Корпус, остывший до космических температур, потрескивал, сжимаясь. Металл стонал.

Звук был жутким. Словно «Зенит» жаловался на судьбу. Словно просил отпустить его в небо, прочь из этого ледяного ада.

Вдруг — сирена.

Не боевая тревога. Техническая.

Зуммер на пульте заправки.

Инженер у монитора (маленький экран осциллографа) замахал руками.

— Сбой! Датчик уровня! Третий сегмент! Показывает пустоту!

Петрович подлетел к прибору.

Удар кулаком по корпусу.

Линия на экране дернулась, но осталась на нуле.

— Проводка… Где-то перебило сигнал. Или поплавок залип.

Если бак переполнится — кислород пойдет в турбонасос. Гидроудар при старте. Взрыв.

— Остановить закачку? — рука техника на красной кнопке.

— Нет! — Петрович схватил руку. — Остановим — замерзнет магистраль. Потом не запустим.

Качать вслепую.

По времени.

Расчетное время заполнения — двести сорок секунд.

Сколько прошло?

— Двести десять.

— Еще тридцать секунд.

Считай вслух.

Я пойду к баку. Проверю на слух.

— Вы с ума сошли? Как вы услышите уровень в этом грохоте?

— Ушами. И задницей.

Инженер бросился к ракете.

Прижался ухом к ледяному борту. Щека мгновенно прилипла, кожа побелела — ожог холодом.

Но он слушал.

Внутри, за тонкой стенкой алюминиевого сплава, бурлила жидкость.

Гудение нарастало. Тон менялся.

Как чайник перед закипанием.

Звук поднимался выше.

Двести двадцать…

Двести тридцать…

Прожекторы эсминца ударили по глазам.

Советский корабль подошел на дистанцию визуального контакта.

Лучи света, яркие, как сверхновые, выхватили из тьмы палубу «Титана». Ракету. Фигурки людей.

Мыши на сцене под светом рампы.

Тир.

— СТОП! — заорал Петрович, отдирая щеку от металла вместе с лоскутом кожи. Кровь тут же замерзла.

Техник ударил по кнопке.

Насосы замолчали.

Клапаны лязгнули, отсекая магистрали.

Тишина.

Только ветер и гул эсминца за бортом.

Петрович сполз по опоре на палубу.

Полный бак. Под пробку.

Идеально. Или фатально. Узнают через час.

К нему подбежал Степан.

Подхватил под мышки.

— Живой, Петрович?

— Заправлена… — хрип. — Игла готова.

Теперь отстыковка.

Шланги убрать. Фермы отвести.

Степа… там эсминец?

Телохранитель посмотрел на слепящие прожекторы.

— Там жопа, Петрович. Большая, серая, советская жопа.

Уводи людей.

В бункер.

Дальше работаем мы.

Инженеры начали отсоединять заправочные рукава.

Руки дрожали. Гайки падали.

Каждая секунда под прицелом пушек казалась часом.

С «Беспощадного» донесся усиленный мегафоном голос:

«На палубе! Прекратить работы! Отойти от ракеты! Это последнее предупреждение!»

Петрович поднял голову.

Лицо в крови, очки перекошены.

Он показал эсминцу средний палец.

Маленький, жалкий жест на фоне боевой машины.

Но жест свободного человека.

— Отстыковка завершена! — доклад техника. — Шланги сброшены!

— Все в укрытие! — команда Степана.

Площадка опустела.

Остался только «Зенит».

Он стоял, окутанный паром, сверкая инеем в лучах вражеских прожекторов.

Холодный. Заряженный.

Бомба замедленного действия.

Или свеча, готовая зажечься.

На мостике Леманский видел, как последние фигурки инженеров