Небудущее - Владимир Сергеевич Березин

Мальчик подумал, что Евгению Абрамовичу может не понравиться, что он читает его рукописи без спроса, и сел в кресло. Кресло окуталось облачком пыли, и мальчик чихнул.

Евгений Абрамович появился снова, пытаясь отвязаться от старухи Извергиль. Старуха опять хотела судиться с кем-то, а для этого ей было нужно, чтобы Евгений Абрамович написал ей какое-то прошение. Наконец старуха Извергиль была выпихнута из комнаты.

– Давай твои стихи…

Евгений Абрамович зашевелил губами.

– Это – лучше. Это даже хорошо, и то, что это хорошо, даже настораживает. Будь аккуратнее со стихами, – сказал он. – А то получится из тебя Павло Тычина: «Трактор в поле дыр-дыр-дыр; кто за что, а я за мир».

– А он жив?

– Кто?

– Павло Тычина.

– Не знаю, это не важно. У вас в школе уже был Блок?

– Угу. Перед каникулами.

– Ну что тебе понравилось у Блока?

– «Девушка пела в церковном хоре», – сказал мальчик. – Правда, его не было в программе.

– Я тебе дам почитать одно. – И Евгений Абрамович стал рыться в бумагах.

Мальчик прочитал в углу листа эпиграф из какого-то Чезаре Павезе: «Смерть придёт, у неё – будут твои глаза».

«Да… – невпопад подумал про себя Евгений Абрамович. – В церковном хоре… Можно написать целый роман о женщине, которая пела в церковном хоре, и вот человек приходил к ней, высматривая её среди певчих, а зарплата её была маленькая, и выдавал эту зарплату церковный староста, а церковный староста был нетрезв, и всё этот человек, стоящий в церкви, знал, знал и о троих детях, и о том, что в четырнадцать ноль-ноль на станции метро у эскалатора, и помочь было нечем – ни тем ни другим, ни детям, ни ей, и вот хор длился, сочетался в этом человеке с его невесёлыми мыслями, а волосы этой женщины были разного цвета, и это возвращало его к совсем другой женщине в его воспоминаниях…»

– Что?

– Евгений Абрамович, – повторил мальчик свой вопрос, – а безответная любовь – это очень плохо?

– Да как тебе сказать… А что ты называешь безответной любовью? Она всегда чуть-чуть безответная, потому что ничего нельзя до конца объяснить. Никому. Если ты любишь, тебе уже хорошо, потому что самое главное – твои чувства, а не что-то другое. Единственное страшно – смерть любимой. Когда она просто уходит, это не так страшно, потому что ты всегда будешь надеяться на возвращение.

Гораздо хуже, чем просто расставание, когда за уходом следует смерть – где-то вдалеке, задним числом, смерть, обрекающая на верность.

Тебе остаётся не касание к телу, а жизнь в воспоминаниях. Об этом прекрасно сказано в «Жизни Арсеньева»…

Знаешь, мой отец был тяжело ранен на войне, и один осколок так и остался у него в груди. Этот осколок опасно трогать, потому что он может, чуть сдвинувшись, попасть по артерии в сердце. И потеря любимой – как осколок в груди. Сначала он болел – вот интересно: болел, а неживой, – а потом зарос.

Он врос в тело, и отец перестал его чувствовать. Но время от времени, когда что-то происходило, рана начинала ныть. Тогда отец ворочался, прижимая ладонь к груди, а мать сразу бежала вызывать «скорую»…

…Да, а имущества у неё было – вертящийся стул и антикварное немецкое фортепиано, да и те остались на её прежней квартире.

– Что? – спросил мальчик; в горле у него пересохло, и он не узнал своего голоса.

– Ничего-ничего, – ответил Евгений Абрамович. – Это я так, задумался.

– Ну, я пойду, – сказал мальчик и, не дождавшись ответа, выскользнул за дверь.

Евгений Абрамович прошёлся по комнате и снова посмотрел в окно. Вместо домов, составлявших двор, перед ним было знакомое, родное лицо, которое он запретил себе вспоминать.

– Да, – снова сказал он себе, вспоминая, – имущества у неё было – вертящийся стул и антикварное немецкое фортепиано, да и те остались на её прежней квартире. Пожалуй, единственный плюс тут в том, что смерти я не боюсь.

Но мальчика уже не было в комнате.

* * *

На следующий день мальчик снова не пошёл в поликлинику, но школа напомнила ему о себе странным образом.

В дверь позвонили (он сразу вспомнил анекдот о канарейке), но на пороге оказалась молодая женщина в чёрном. Она улыбнулась и назвала его имя. Оказалось, что она новая учительница в школе и её послали проведать ученика, болеющего уже почти месяц.

Они стояли между двойными дверями, почти прижавшись друг к другу, и мальчик почувствовал, как всё плывёт у него перед глазами, – он и раньше представлял себе девочек, приходящих в его дом. Это были разные одноклассницы, одна недотрога, а другая – разбитная циничная девчонка, но тут всё было другое.

Чувствуя запах духов и чужого тёплого тела, он повёл женщину в свою комнату, с ужасом оглядываясь и видя вокруг беспорядок.

Учительница перебирала книги на его тумбочке и хвалила за то, что мальчик много читает.

Рассудительность оставила его, когда они сели рядом на диванчик и женщина начала диктовать ему номера пропущенных им глав учебника. Внезапно в дверь не позвонили даже, а забили кулаками.

На пороге стоял всклокоченный Чучельник.

– Она у тебя? – выдохнул он, делая странные знаки.

Мальчик с ненавистью посмотрел на него.

– У меня учительница… – начал он.

– Идём на кухню, скажешь ей, что сделаешь чай.

И Чучельник, сжав его локоть, поволок мальчика по коридору.

– Я всю дорогу бежал, боялся, что опоздаю. Это вам не канарейки. Это…

Он говорил что-то бессвязно и долго, но мальчик вырвался и побежал к себе. В комнате никого не было, только медленно выправлялась вмятина на диване.

Он оглянулся в растерянности.

Чучельник меж тем ввалился в комнату, радостно улыбаясь. Мальчику захотелось ударить его.

Но Чучельнику было не до этого.

– Это ведь смерть твоя приходила, а ты и не понял, дурачок.

– Какая смерть? Что?

– Твоя, твоя смерть. Смерть ведь к каждому приходит своя. Тебе ещё повезло, у тебя вон какая. А ко мне приходила приёмщица стеклотары с Островов. Был там один пункт посуды, приёмщица там была в центнер весом, ну и… Чёрт, не о том я – главное, успел.

Я ведь её на улице увидел, как она идёт, – и сразу понял, что к тебе. Балахон такой чёрный… И холод, такой холод, будто меня окунули в формалин…

Мальчик слушал его молча и понимал, что почти верит в эту историю.

* * *

Наступил третий