Небудущее - Владимир Сергеевич Березин

Садовое кольцо было пустынно. Наступило (благодаря московской высокой широте и зимнему мраку наступило давно) Рождество.

Наталья Александровна вышла из чужого дома и пошла, ловко маневрируя между грязными сугробами, к машине. Наталья Александровна ругала себя за то, что так поздно засиделась на празднике.

Разные люди бывали на этом странном празднике в запутанной коммунальной квартире на Садовом кольце.

Первым Весиной под ноги попался маленький вьетнамец Донг, похожий на деловитого серьёзного лягушонка.

За ним в проёме двери, из глубины квартиры появилась жена Сидорова, с серьёзными, печальными глазами страдающей Мадонны, и молча улыбнулась запоздавшей гостье. Из кухни сразу же раздались приветственные крики Сидорова, который, однако, никак не мог вылезти из-за стола, зажатый со всех сторон гостями. Помог ей раздеться другой её одноклассник, тонкими музыкальными пальцами подхватывая все многочисленные детали – лёгкие и пушистые – весинской верхней одежды.

Сидоров был благообразен и не махал руками (в основном потому, что было тесно). Его свободы в кругу друзей хватало лишь на то, чтобы вычёсывать крошки из бороды. Он приглаживал её, сегодня на удивление аккуратную, и улыбался всем сидящим – изящной художнице с пепельными волосами, высокому мужчине, занятому только своей женой, каким-то восточным людям, чёрные одинаковые головы которых еле поднимались над столом. Какой-то наголо стриженный толстый очкарик, наклонив голову, внимательно разглядывал присутствующих. Приехал и отец Михаил и теперь, сидя в своём штатском – чёрном свитере и простом пиджаке, не выказывая своего сана, спокойно, но не без интереса слушал весь этот гомон.

– Бог ты мой, Наташа! Это ты! Как я рад! Ну и ну! – заорал Сидоров, увидев Весину.

Он взмахнул-таки руками. Что-то обрушилось с полки и покатилось под столом. Пламя многочисленных свечей заколебалось.

Не то чтобы Весиной было особенно приятно посетить чужой дом, совсем нет. За несколько лет, прожитых с мужем сначала в Прибалтике, а потом в Японии, она успела отвыкнуть от своего шумного бородатого одноклассника. Они никогда не были близки, хотя в школе она считала день, когда он не рвался донести ей портфель до подъезда, ненормальным и удивительным.

С Сидоровым было приятно поболтать – и только.

Наталья Александровна, слава богу, себе цену знала. С детства она жила в особом мире потомков отцовских друзей. На Ломоносовском проспекте, в квартире отца-академика, каждый день бывали солидные люди, уединявшиеся с хозяином в кабинете, откуда неслась невнятная японская речь. Солидные люди приводили с собой сыновей, красивых мальчиков со стальными мускулами, натренированными карате. Мальчики садились в уголок и пожирали дочь хозяина глазами.

Глаза эти были испуганными, почти восторженными. Они как бы говорили: «Прекрасна! И даже очень!» Но и тогда Наталья Александровна знала себе цену. Потом, спустя годы, она встречала некоторых из них, потасканных, обрюзгших к сорока годам, вызывавших в ней слабую брезгливость, а впрочем, нет, не вызывавших ничего.

Ей уже тогда было неуютно в компаниях молодых людей, называвших такси оскорбительно простонародными словами – какими-нибудь тачкой или мотором – и что-то пьяно кричавших шофёру с заднего сиденья. Даже на академической даче в Лысогорье ей не приходило в голову как-то сблизиться со сверстниками, что буйным сытым стадом носились по окрестностям на родительских машинах и собственных мотоциклах.

Она с великолепным презрением – термин, ею самой придуманный, относилась к своим университетским сокурсникам, к хатам и студенческим попойкам. На третьем курсе Наталья Александровна начала заниматься арабистикой. Отец не очень одобрил измену фамильной теме и не тянул её, но мягко устранял с её пути, как он выражался, «необязательные трудности».

Был, впрочем, один случай. Даже не случай, а особое настроение минуты, помрачение рассудка.

На том же третьем курсе, когда её в числе многих студенток их немужского факультета повезли на картошку, она сразу отметила в толпе высокую фигуру некоего старшекурсника. Наталья Александровна, тогда ещё просто Наташенька, уже встречала в коридорах этого высокого, странно выделявшегося среди её слабосильных сверстников и девиц на выданье.

Они познакомились в первый же вечер, в полутёмной палате пионерского лагеря, в котором их поселили. Высокий старшекурсник, отбрасывая со лба прядь волос, пел протяжные песни под гитару.

Наталья Александровна, казалось, потеряла рассудок. Ей вдруг показалось, что это знакомство перевернёт её жизнь, она покинет внезапно надоевшую отцовскую квартиру и начнётся что-то новое, освящённое… нет, может, и не любовью, но надёжностью и верой, собравшейся воедино в этом полуночном гитаристе.

Перед ноябрьскими праздниками она сама пришла в его квартиру, впервые в жизни не отдавая себе отчёта, что будет дальше.

Старшекурсник, сидевший один в накуренной кухне, очень ей обрадовался и, заварив кофе, начал с юмором описывать свои летние приключения. В кухне, как и в той пионерской палате, было полутемно, и в этой темноте Наталья Александровна наконец протянула свою тонкую и красивую руку к его покойно лежащей на столе руке.

Острая боль вдруг пронзила ладонь Наташи – тогда она была всего лишь Наташей. Она случайно коснулась зажжённой сигареты. Наталья Александровна не успела испугаться, как в прихожей тренькнул звонок и хозяин, извинившись, исчез. Наталья Александровна хорошо слышала из кухни клацанье замка, скрип двери и вдруг:

– Серёга! Когда приехал? Прямо ко мне? Снимай шинель! Звонить надо, а то… Сейчас я тебя в ванную!..

Услышав это, Наталья Александровна прокралась в прихожую, достала из-под сваленной амуниции свою сумочку и, на ходу накидывая шубку, выскочила за дверь.

И это был всего лишь случай, отнюдь не нарушивший строя весинского мироздания. Случай потому, что уже в лифте Наталья Александровна поняла бессмысленность и, что страшнее, забавность происшествия. Она сделала лёгкое усилие над собой и – всё забыла.

Так или иначе, к диплому она знала три языка, и защита, а затем и экзамены в аспирантуру превратились в формальность. Нет, это была не протекция, а просто разумное устранение неконструктивных трудностей.

Когда она, в очередной раз встретив знакомых, театрально всплеснула руками: «Мир тесен!» – отец обнял её за плечи и назидательно сказал: «Не мир тесен, дочь, а слой тонок…»

Отец сначала удивился, что мужа Наташа выбрала не из их академической среды. Зять ему достался скорее из коммерсантов, а может, и из политиков. Международные экономические дороги увели новоиспечённого зятя, а с ним и Наталью Александровну из дома на Ломоносовском. Постаревший академик, пребывавший теперь вместо состояния войны с другой научной школой в состоянии «дзен», примирился с волевым и талантливым бизнесменом и уже