Небудущее - Владимир Сергеевич Березин

Удивительно уютно было в доме – на улице, наперекор ночной оттепели, был мороз, а тут потрескивал настоящий камин. Кофе у Натальи Александровны был свой, привезённый, а потому отличный. Всё это очень сочеталось со всей дачной обстановкой, с японскими циновками, коврами и даже с отъевшимся дачным котом, казалось внимательно слушающим саму хозяйку.

– Так вот, – говорила Наталья Александровна, – я скорее пошла на огонёк. Но когда я заглянула в дупло… Да-да, там было дупло. Этакий шедевральный провал. Так вот, представляешь, в дупле было что-то вроде церкви и там кого-то хоронят…

Я слышала пение! Да, пение!.. Я слышала пение, видела гроб и факелы. И знаешь, кто нёс факелы? Но нет, ты мне всё равно не поверишь…

Тут Наталья Александровна отхлебнула кофе, чтобы перевести дух, и с удовлетворением услышала кудахтанье подруги.

– Поверь мне, – продолжила Наталья Александровна Весина, – всё то, что я говорю, – чистая правда. Гроб и факелы несли коты, а на крышке гроба были нарисованы корона и скипетр!

Больше ничего она не успела добавить, ибо чёрный кот вскочил со своего места и крикнул:

– О небо! Значит, старый дурак подох и теперь я Повелитель котов! Теперь дело за магистерским жезлом!

Тут кот прыгнул в камин и исчез навсегда.

(фамильный герб)

– Или, например, Ирландия! – начал Иван Петрович с новым одушевлением, помолчав, – пишут, страна бедная, есть нечего, картофель один, и тот часто не годится для пищи…

Иван Гончаров. Обрыв

Раевский выбрался из постели и прошлёпал босыми ногами в кухню.

Квартира была огромной – он отвык от таких, – сначала пятки холодил ламинат, а потом ледяной кухонный мрамор. Хвалёные полы с подогревом явно бастовали.

Всю ночь пьяные кричали: «Слонче!» – потому что им так сказали, что надо кричать, когда пьёшь «Гиннес». Некоторые, впрочем, кричали: «Слонче бряк!», произведённое по старой памяти от «Слънчев бряг».

Ночь мерилась не по двадцать восемь – тридцать пять, а по ноль – пятьдесят восемь, то есть не унциями, а пинтами. «Удивительный всё-таки день, – подумал Раевский. – Этот День святого Патрика – единственный, что у нас могут праздновать не в срок. Не первый раз на моей памяти его справляют на несколько дней раньше. Коммерция побеждает традицию. Довольно трудно себе представить, что продавцы мороженого и воздушных шариков предложили бы праздновать Девятое мая на два дня раньше. Но Девятое мая и так нерабочий день. Пока, кажется, нерабочий. Не знаю уж, что там с памятью Петра и Февронии, который у нас День семьи. А тут уж точно – и в этот раз перенесли на субботу, потому что в будни меньше народу пойдёт по улицам в зелёных шляпах и ещё меньше будет пить всю ночь».

За окнами догорал предварительный День святого Патрика, чтобы дать место настоящему. Зашипела, завыла последняя шутиха. Наталья Александровна спала в дальней комнате, и он без опаски стал курить под вытяжкой, кутаясь в халат. Приезжать не следовало, всё это было напрасно – no sex with ex. Всё дело в том, что они чересчур праздновали и вечер прокатился по пабам, в компании крашенных зелёным и оранжевым людей, как махновская конница по степи.

И вот он здесь, на этой кухне, которую знал как свои пять пальцев. Квартира с видом на Кремль, былая роскошь… Вернее, роскошь никуда не делась – вполне оставалась при этой семье.

Он иногда встречался со своими друзьями в этой квартире – всё равно в ней никто не жил.

Хозяева превращали нефть во французское вино где-то на берегах Средиземного моря.

Раевскому было непонятно, счастливы ли они, счастлива ли его подруга, что, как перелётная длинноногая птица, кочевала по свету.

Жизнь негуста и наказывает нас тем, что желания исполняются буквально. Ты вымаливаешь себе счастье, но чеховский крыжовник оказывается кислым, время упущено, и ты любишь не тех, кого добился, а тот далёкий образ из прошлого.

Он вымаливал свою первую любовь, и вот она посапывала в дальней комнате.

* * *

Любовь была завёрнута в белое, как мумия.

«Это довольно старая любовь», – подумал Раевский и даже поперхнулся.

Стакан потрескивал под натиском пузырьков, а Раевский принялся пока изучать огромный аляповатый герб, висевший на стене над барной стойкой. Он тут явно был чужим, среди давнего ремонта, называемого тогда европейским. Раевского не удивило бы, что тут, как в книге одного англичанина, резной старинный дуб заклеили весёленькими голубыми обоями. «Нельзя отрицать, что пребывание среди сплошного резного дуба действует несколько угнетающе на людей, которые к этому не расположены. Это всё равно как жить в церкви».

В квартире все эти годы жили чужие люди, её сдавали британцам, шотландцам и даже дальнему родственнику – настоящему ирландцу.

Раевского ещё десять лет назад, во время случайного визита, поразил этот герб, вполне ирландский. Далёкий предок Натальи Александровны был выписан Петром из Ирландии и, побираясь, проехал всю Европу, чтобы из нищего моряка превратиться в богача, сыпать золотом – своим и чужим – в разных портах, строить корабли, попасть в опалу и, наплодив кучу полурусских детей, утонуть в Маркизовой луже, иначе говоря, в Финском заливе.

Отчего на щите изображён кентавр, Раевский уже не помнил. Кентавр, кентавр… была какая-то история… Он провёл пальцем по резному дереву, затем по облупленному, под старину, жезлу, покоившемуся, как меч, на подставке. Странная искра ударила ему в пальцы – и будто прошлое вошло в него.

Точно, далёкий родственник, боковая ветвь генеалогического древа женщины, спавшей в дальней комнате, старый монах дрался с кентаврами на далёком острове. Он был упомянут в списках плавания святого Брендана. Монах, больше орудовавший мечом, чем крестом, гонял друидов (Раевский почему-то представил себе, как загоняют седобородого старца на дерево и он сидит там, путаясь бородой в ветвях, а друиды, как стая псов, лают на него снизу).

Точно – старый монах специализировался на изгнании нечестивых существ; и если его товарищи воевали с друидами, то он изничтожил кентавров на острове – так гласила легенда.

Но кажется, всё окончилось печально.

И вдруг он понял – как.

* * *

Друид исчезает медленно, будто задёргивая за собой занавеску, и невидимая завеса действительно закрывает проход, движется, шелестя по траве.

Друид затягивает за собой горловину мешка, в котором часть лощины Зелёного камня и его враг – священник-пришелец.

Старого монаха загнали в ловушку – вот что это значит.

Это значит, что друид долго плёл нити, сводил их вместе, долго лилась ядовитая слюна, и вот,