Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Он помолчал.

— Но: окружение становится другим. Залесский, например, теперь будет идти в Нижний по более сложной траектории — характеристика учебного округа в этой рамке более тщательная. Воскресная школа Краснова, фабричная школа Варвары Алексеевны — у них теперь дополнительный фон политической осторожности. То, что в реформистской рамке было обычной просветительской работой, в новой — может потребовать более тонких формулировок при оформлении. Менее резко — больше про работу и труд, меньше про «гражданское воспитание». Это, Павел Андреевич, мелкая канцелярская поправка, но её надо учесть с самого начала, иначе через год или два могут спросить.

— Понятно.

— Гордеев в новой рамке получает потенциальное усиление. Он давно говорил, что Стрешнев — «смутьян» и «реформист». В реформистской рамке это была пустая декларация. В рамке Манифеста — это формула с другим весом.

— Это и я вижу.

— Я ничего конкретного пока не знаю. По данным Морозкина — Гордеев на этой неделе никому в Казань не писал. Но он, по-моему, обдумывает. Это видно по тому, что он молчит, а не суетится. Когда он суетится — это лёгкий ход. Когда молчит — готовится к чему-то крупному.

— Я завтра пойду к Серафиму. Я хочу его разговор по этому поводу.

Сычёв помолчал секунду.

— Это, Павел Андреевич, у Вас правильный инстинкт. После Манифеста — Церковь позиция, на которую полезно посмотреть. Серафим в новой рамке — институциональный союзник весомее, чем в прошлой.

— Так и пойду.

— Я Вам к среде подготовлю выписку: каких церковных документов выходило за последние полгода по линии Священного Синода. Если Серафим захочет, чтобы Вы что-то прочли, у Вас уже будут готовые материалы.

— Спасибо.

Сычёв снял пенсне, протёр, надел. Стандартный его ритуал перед уходом. Взял со стола несколько подписанных мной утром бумаг, в дверях остановился.

— Павел Андреевич. Я Вам ещё одно скажу. Я в шестьдесят первом, когда вышел Манифест об отмене крепостного права, был молодой, тридцатилетний. Я тогда — день не работал, обходил по городу, слушал. У всех было одно: «новое время». В Бережанске тогда у нас в управе три дня никто не подписал ни одной бумаги, всё шло разговорами.

— А сегодня?

Сычёв подумал.

— А сегодня у нас уже подписаны три бумаги. И я к Вам пришёл с этой газетой через двадцать минут после того, как её прочитал. Это — другое время. Это уже время, в котором Манифест — серьёзное событие, но не остановка работы. Я за двадцать один год сорок-первого года службы научился, что хорошая управа — это та, которая не останавливается.

— Это, Фёдор Игнатьич, и есть наша с Вами рамка.

— Согласен.

Он вышел. Я остался один.

На столе передо мной лежала газета, развёрнутая на манифесте. И — уже подписанные мной утренние бумаги, поверх которых я полтора часа назад работал. Две России в одном кабинете: та, в которой манифест меняет рамку, и та, в которой бумаги по водопою на Соборной подписываются и идут в дело.

Это, наверное, и есть пропорция, в которой мне теперь работать.

К часу я пришёл домой. Глафира подавала суп — куриный, с лапшой, на третьей неделе мая он ещё с зимней привычки, но уже с весенними овощами по краю. Аграфена сидела за столом, в её обычном домашнем сером платье. Николай в гимназии до пяти, не пришёл.

Я сел. Сначала ел молча. Аграфена тоже не заводила разговора — она в этом году не торопит, ждёт, пока я сам начну.

Через несколько минут она проговорила, не глядя:

— Павел. Я слышала на пристани, что в газете что-то напечатали про императора. Что-то политическое.

Я положил ложку.

— Манифест о незыблемости самодержавия. От двадцать девятого апреля. Подписан Александром III. Серьёзный документ.

— Что в нём?

— Что реформы Александра Николаевича не отменяются, но и не продолжаются. Что новая власть утверждает себя через возврат к самодержавной логике. Что внутренние и внешние «крамолы» будут преследоваться по новому строгому порядку.

Аграфена слушала. Доедая свой кусочек хлеба с супом, не торопясь. Когда я закончил, она положила хлеб на тарелку, посмотрела в окно, в сад. Помолчала.

Потом — спокойным, ровным голосом, без волнения:

— У моего покойного мужа был знакомый в Казани. Алексей Петрович Курганов. Чиновник по гражданской службе, на должности столоначальника в губернской палате. Он у нас в дому бывал три раза в год — на именины, на Рождество и в августе на яблочный Спас. Это в семидесятых годах было.

Я слушал. Аграфена редко рассказывает про знакомых покойного мужа — у меня было ощущение, что она их в основном забыла или не хочет вспоминать. Сейчас она вспомнила сама.

— Алексей Петрович в семидесятых говорил так: «В России каждое поколение получает свою рамку, и в этой рамке надо жить, не пытаясь перерастить её. Кто пытался — того ломало. Кто принимал и работал — у того получалось». Я тогда не понимала, что это значит. Я была молодая, мне было сорок с небольшим, и мне казалось, что рамка одна и она навсегда. А Алексей Петрович пожилой был, шестьдесят с лишним, и у него в глазах было то, что у меня сейчас.

Она посмотрела на меня прямо. У неё в глазах в этот момент действительно было то спокойствие, которое у пожилых людей появляется после того, как они увидели несколько разных эпох и поняли, что эпохи проходят.

— Я в моих шестьдесят четыре уже видела четыре рамки, Павел. Крепостное право — это была первая, я родилась при ней. Реформы Александра Николаевича — вторая, я была замужем при ней, мы с покойным жили в ней пятнадцать лет хорошо. Цареубийство — это была короткая рамка, между двумя, очень тяжёлая, в ней я тебя приняла к нам в дом. Сейчас — четвёртая, рамка нового царствования. У меня к ней нет ни страха, ни особенного отношения. Это — рамка. В ней надо жить. Это, наверное, и есть то, что Алексей Петрович имел в виду.

Я слушал и думал: Аграфена за пятьдесят с небольшим лет жизни в России увидела крепостное право, его отмену, эпоху великих реформ, цареубийство, теперь — Манифест о незыблемости самодержавия. И ничто из этого её не сломало, не перевернуло, не сделало её нытующей или паникующей. У неё внутренний покой, который не от незнания, а от перевиденности. И она этот покой передаёт мне сейчас простыми словами.

—