"Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 - Николай Алексеевич Некрасов

десятке километров от дома Петра Ивановича Зуева. А пока Макс ехал туда, он слушал по радио новости. Как и следовало ожидать, происшествие в клинике для принудительной экстракции пока что не стало достоянием гласности — хотя вряд ли такое удалось бы скрывать больше нескольких часов. Зато Макс услышал другую новость — непосредственно касавшуюся того места, куда он направлялся. И, с учетом слов Петра Ивановича, совсем услышанному удивился. Подумал только: «Слава Богу, Сашка с Наташкой сейчас не там!»

И еще одна мыслишка шевельнулась у него в голове. Он хотел тут же её раздавить, уничтожить, как насосавшегося крови комара со вспухшим брюхом. Однако сделать это оказалось отнюдь не просто. Мысль эта словно бы взвилась в воздух и тут же перелетела на другое место — сменила точку атаки. Изначально Макс подумал: «А, может, Настасья по своей инициативе решила нашу помолвку разорвать — уразумела, что собирается она замуж вовсе не за Ивара Озолса? И сама вызвала в Москву отца — чтобы не смалодушничать и не передумать. Чтобы он увез её отсюда раньше, чем она передумает».

Но вторая его мысль оказалась еще хуже. Подленькая это была мысль, гнусная. «Может быть, — мелькнуло у Макса в голове, — оно и к лучшему, что Настасья решила меня бросить. По крайней мере, этого рычага давления у профессора больше не будет. Чем он теперь станет мне угрожать, чтобы заставить меня саботировать внедрение реградации?»

Ну, не мог Макс — никак не мог! — саботировать то, что почитал делом спасения своей души. Да, потерять Настасью он совсем не хотел — какие бы гаденькие мыслишки ни лезли ему в голову. И даже не имело значения, чем была его любовь к Настасье — его собственной страстью или наследием Ивара. Но — впервые он задался вопросом: что важнее для него — его любовь или его собственная душа? И он порадовался, почти возликовал, что ему не нужно принимать решение прямо сейчас. Сегодня его ждали заботы иного рода.

2

Первым, что увидел Макс, подъезжая к оцепленному полицией санаторию, были минивэны телеканалов. Ранние сумерки уже окрасили всё вокруг в блеклые тона, и на фоне серой бетонной ограды санатория и серо-зеленого соснового бора в отдалении яркие эмблемы на электромобилях телевизионщиков выглядели почти отрадой для глаз.

Правда, присутствовали они здесь не в очень большом числе: Макс насчитал всего пять минивэнов с логотипами телевизионных каналов. За то время, что прошло с момента внедрения его эпохального открытия, количество масс-медиакатастрофически убавилось по всему миру. И Евразийская конфедерация исключения не составляла. Так что — присутствие возле «санатория» для реградантов представителей целых пяти телеканалов уже само по себе показывало: события, происходящие здесь теперь, все считают из ряда вон выходящими.

И это было даже хорошо. Это косвенно подтверждало слова Петра Зуева — а, стало быть, вносило хоть малую толику определенности в хаос нынешнего предрождественского дня.

На некотором отдалении, между оградой захваченного учреждения и полицейским оцеплением, Максим Берестов заметил еще и большой автобус — выкрашенный в бело-синие цвета полиции, с густо тонированными стеклами. И тотчас догадался, кто находится в нем. «А вот это уже плохо», — пробормотал Макс. Ясно было, кто в этом автобусе находится.

Он объехал фургончик с эмблемой ЕНК — Единого новостного канала Евразийской конфедерации — и прямо за ним увидел журналистку с оператором. Оба стояли точно на подъездной дорожке, записывая свой репортаж. Что было и понятно: никаких посетителей в санатории сегодня не ожидалось. Никто их просто не подпустил бы к объекту. И Макс, выйдя из своего электрокара, услышал, как девушка-тележурналистка с мрачным воодушевлением тараторит:

— У меня за спиной — здание клиники для особых пациентов, расположенное в Егорьевском уезде Московской губернии. Сегодня утром, в десять часов по московскому времени, отсюда поступил звонок в Объединенное министерство внутренних Евразийской конфедерации. Звонивший назвал себя участником группы так называемых «Добрых пастырей» — экстремисткой организации, деятельность которой с октября нынешнего года запрещена во всех без исключения странах Европы. Он сообщил, что представителями его организации захвачены шестьдесят пять пациентов данной клиники, а также двадцать восемь её работников — врачей, санитаров и медицинских сестер. Условием их освобождения был назван полный отказ корпорации «Перерождение» от планов широкого внедрения новой биотехнологии, получившей название реградация — по аналогии с астрономическим термином, который обозначает обратное движение…

Макс только поморщился, проходя мимо журналистки и оператора. Термин этот придумал он сам. Как будто мало ему было авторства с его трансмутацией! Вот уж правду говорят: черного кобеля не отмоешь добела!

При этой мысли Макс невольно криво усмехнулся. И со стороны могло бы показаться издевательской ухмылкой — с учетом того, что обещали сотворить добрые пастыри, если их требование не исполнят. Но — никак не мог он себя сдержать: его Гастон, пятилетний ньюфаундленд, был самым натуральным черным кобелем. В прямом, не в иносказательном смысле. Однако ньюф его бросил так же, как бросила Настасья. Наверняка черный пес ушел с девушкой по своей воле. Не стала бы Настасья брать его с собой насильно, тащить на поводке, даже если бы не покидала квартиру на Большой Никитской в такой спешке. Да и не утащишь ей было за собой силком зверя весом в три четверти центнера!

А за спиной у Макса продолжала вещать на камеру журналистка:

— Так называемые добрые пастыри сообщили, что здание санатория ими заминировано. И пообещали, что приведут взрывное устройство в действие, если до 00.00 часов 7 января корпорация «Перерождение» не выступит с официальным заявлением об отказе от внедрения реградации. Причем выступить с заявлением должен сам Максим Берестов, который…

Налетел порыв ветра, и окончания фразы Макс не услышал. Да и незачем было ему слышать. Из новостей, услышанных по радио, он и так знал, чего «пастыри» требуют от него. И сути их требований совсем не удивлялся. Кое-что его удивляло, да. Но — это были совсем другие вещи.

Во-первых, он, Максим Берестов, не мог взять в толк, откуда пастыри взялись здесь — в самом сердце Евразийской конфедерации? Суды над ними, которые прошли в Балтийском союзе минувшей осенью, положили конец всему этому пастырству. Макс лично об этом позаботился — привлек для этого все ресурсы корпорации «Перерождение». Никто из пастырей не должен был остаться на свободе. А, если бы каким-то чудом кому-то удалось избежать суда, в Конфедерацию они бы не сунулись — не камикадзе же они были?

Но имелось еще и во-вторых: куда более неприятное для Макса лично. Тот, кто требовал его