Голодные игры: Экскоммуникадо - Stonegriffin

— Умирающие рыбы не хрипят, они задыхаются молча. Ты бы знала это, если бы была из приличного дистрикта вроде моего.

— Седьмой? Где вы рубите деревья и думаете, что это делает вас особенными?

— По крайней мере, мы не копаемся в грязи и не умираем от голода, как некоторые.

На следующий день, когда Китнисс особенно медленно двигалась на тренажёре, Джоанна остановилась рядом и окинула её оценивающим взглядом.

— Знаешь, Эвердин, если ты будешь восстанавливаться такими темпами, твой драгоценный Пит вернётся раньше, чем ты сможешь пробежать километр без остановки.

— И что?

— И то, что я буду в гораздо лучшей форме, чем ты, — Джоанна ухмыльнулась своей фирменной ухмылкой. — Может, я его себе заберу. Он же теперь не просто симпатичный пекарь, а настоящая машина смерти. Это... привлекательно.

Китнисс почувствовала, как что-то горячее вспыхнуло в её груди — не совсем злость, но что-то близкое к ней.

— Он не вещь, чтобы его забирать.

— О, я знаю, — Джоанна картинно вздохнула. — Он преданный, верный, готов умереть за свою любовь... и при этом может убить двадцать человек голыми руками. Идеальное сочетание, если подумать. Романтика и смертоносность в одном флаконе.

— Ты издеваешься.

— Немного, — Джоанна подмигнула ей. — Но серьёзно, Эвердин, шевели ногами. Я не собираюсь ждать тебя вечно, и твой Пит тоже не будет.

Они обменивались колкостями как подарками, и в этом обмене было что-то целительное — возможность быть злой, быть раздражённой, быть чем-то кроме жертвы, которая нуждается в жалости. Джоанна не жалела её, и Китнисс не жалела Джоанну, и это было именно тем, что им обеим было нужно.

Через неделю, когда Китнисс наконец смогла пробежать пятнадцать минут без остановки, Джоанна снова завела свою любимую тему.

— Знаешь, я пересмотрела записи с арены, — сказала она, вытирая пот со лба. — Тот момент, когда он убил карьеров. Должна признать, это было... впечатляюще.

— Джоанна...

— Нет, серьёзно. Двадцать три секунды, трое профессиональных убийц. И он даже не запыхался. Это требует... таланта, — она произнесла последнее слово с интонацией, которая заставила Китнисс покраснеть. — Плюс эти руки. Ты видела его руки? Руки пекаря, который месит тесто каждый день. Сильные, уверенные...

— Ты можешь остановиться?

— Могу. Но не хочу, — Джоанна рассмеялась. — Твоё лицо, Эвердин. Бесценно. Ты же понимаешь, что я делаю это специально?

— Понимаю. Это не значит, что мне это нравится.

— Вот поэтому я и продолжаю.

Постепенно — так постепенно, что она не замечала изменений, пока они не становились очевидными — её тело начало отвечать на тренировки. Пятнадцать минут на беговой дорожке превратились в двадцать, потом в двадцать пять, потом в тридцать. Её дыхание стало ровнее, её сердце перестало колотиться как бешеное после каждого усилия, её мышцы — те мышцы, которые атрофировались за недели неподвижности — начали возвращать силу.

— Ты уже почти похожа на человека, — сказала Джоанна через три недели, когда они закончили очередную тренировку и сидели на полу, пытаясь отдышаться. — Не на здорового человека, конечно, но хотя бы на человека, а не на ожившего труп.

— Спасибо за комплимент, — Китнисс откинулась на спину, глядя в потолок. — Ты тоже выглядишь менее мёртвой, чем раньше. Почти как живая, если не присматриваться.

— Достаточно живая, чтобы составить конкуренцию за твоего пекаря-убийцу?

— Джоанна.

— Ладно, ладно, — она подняла руки в притворной капитуляции. — Я остановлюсь. На сегодня.

Они лежали в тишине, и Китнисс думала о Пите — она думала о нём постоянно, каждую минуту каждого дня, и это было как заноза в сердце, которая болела при каждом ударе. Новости о нём приходили урывками, противоречивые и пугающие: он был замечен в Капитолии, он убил ещё кого-то, он исчез, он снова появился. Повстанцы пытались связаться с ним, но он не отвечал на их сигналы, и никто не знал, на чьей он стороне — или есть ли у него вообще сторона.

— Ты думаешь о нём, — сказала Джоанна, и это не было вопросом.

— Всегда.

— Он изменился. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И всё равно будешь его ждать?

Китнисс закрыла глаза.

— Он ждал бы меня. Он всегда ждал меня, даже когда я этого не заслуживала.

Джоанна промолчала несколько секунд, и когда она заговорила снова, в её голосе не было обычной насмешки — только что-то тихое, почти мягкое.

— Знаешь, я шучу про то, что заберу его. Но на самом деле... на самом деле я немного завидую тебе, Эвердин. Иметь кого-то, кто любит тебя настолько, что готов сжечь весь мир, чтобы вернуться к тебе — это... это немало.

Китнисс открыла глаза и посмотрела на Джоанну — на её бритую голову и шрам от пули, на её жёсткое лицо и глаза, в которых на мгновение мелькнуло что-то похожее на одиночество.

— У тебя тоже кто-то будет, — сказала она, сама не зная, почему говорит это.

— Может быть, — Джоанна пожала плечами, и насмешливая маска вернулась на место. — А пока — у меня есть возможность дразнить тебя, и это тоже неплохо. Давай, поднимайся. У нас ещё силовые упражнения, и я не собираюсь делать их одна только потому, что ты решила предаться романтическим страданиям.

Китнисс открыла глаза и посмотрела на протянутую руку — руку с обожжёнными пальцами и шрамами от электродов, руку человека, который прошёл через ад и вышел с другой стороны.

Она взяла эту руку и позволила поднять себя на ноги.

— Романтические страдания — это не про меня, — сказала она. — Я предпочитаю практические страдания. Они более продуктивны.

— Вот это настрой, — Джоанна усмехнулась своей кривой усмешкой. — Может, из тебя ещё получится что-то путное, Эвердин.

Они пошли к тренажёрам вместе — две женщины, которые учились заново ходить, заново бегать, заново жить в мире, который пытался их уничтожить.

И где-то там, далеко, в городе из стекла и стали, Пит делал то же самое — только его путь вёл не к восстановлению, а к разрушению, и Китнисс не знала, встретятся ли они снова, и если встретятся — узнают ли друг друга.

Но она продолжала тренироваться, продолжала становиться сильнее, продолжала