Диагноз: Выживание 3 - Наиль Эдуардович Выборнов

А дальше было хуже. Двое бойцов лежали рядом, а вокруг валялись их конечности, причем почему-то нечетное число. Спустились в окоп, увидели еще одного бойца — сперва я подумал, что он просто сидит и отдыхает. А потом заметил, что из живота у него торчат какие-то шланги. Хотя это были вовсе не шланги, это были человеческие кишки.

Мы прошли чуть дальше, но так и не встретили никого.

Мне было не очень. Тошнило. Захотелось надеть противогаз, но потом я очень ярко представил, как меня в этот самый противогаз вывернет. Как я буду выскребать из него блевотину, а надеть потом все равно не смогу. Я даже пожалел о том, что поел сегодня.

Парни молчали. Было понятно, что тяжело не только мне, но и им. Все-таки это свои солдаты, и они тут держались. А их всех убили. Дальше я просто старался идти след в след с остальными, и смотреть на землю, чтобы не видеть, что тут творилось.

Метров через триста окопы и блиндажи закончились, началась нейтралка. Поле, заросшее бурьяном и изрытое воронками. Тут тоже валялись трупы, но уже старые. Тут наверняка в штурмы друг на друга ходили, вот так и остались гнить.

У меня стало темнеть в глазах. Не то чтобы темнело, а будто весь мир отодвинулся на полшага. Я шел и слышал свои шаги откуда-то со стороны, как будто они были не мои.

— Газы, — негромко сказал Рис.

Я натянул противогаз, остальные сделали то же самое. Резина обжала лицо, обзор сузился стеклами. Дышать стало тяжелее, воздух пошел через фильтры, и выходил наружу через клапан. Стекла моментально запотели.

Я взялся за автомат, остальные тоже. Хорошо хоть фильтр на этом противогазе слева, и он не мешает целиться. Правда при этом еще и голову в сторону тянет, что тоже не очень удобно.

Дальше мы двинулись вперед, держа оружие наготове. Но по нам не стреляли, вообще. И никакой жизни впереди видно не было, никакого шевеления.

Их позиции с виду были в полном порядке. Нет, то есть разрушения были, но не очень сильные — на каждые десять снарядов с их стороны в ответ прилетал едва один наш. Окопы целы, блиндажи целы, и вообще. И в целом оно не выглядело таким, будто тут шел бой.

Но его здесь уже и не было. Потому что умирали они от кое-чего другого.

Первый труп лежал поперек траншеи лицом вниз. Руки его были подвернуты так, будто он держался за живот, и так рухнул. Кожа на затылке пятнистая, от шеи вверх расходились темные пятна. Вот оно — геморрагический синдром, подкожные кровоизлияния. На последней стадии сосуды попросту лопались, и кровь изливались всюду, откуда могла.

Мы двинулись дальше, и я увидел второго — этот сидел, прислонившись к бетонному блоку, голова его была откинута назад, рот открыт, а грудь была испачкана черной кровью. Это была засохшая кровь. Глаза тоже черные — все сосуды лопнули. Лицо опухло, и на коже такие же темные пятна.

Гречка прошел мимо него, посветил фонарем в блиндаж.

— Тут трое, — сказал он спокойно. — Тоже все.

Мы шли дальше, и с каждым шагом находили новых.

Еще один лежал на дне окопа в позе зародыша. Скрюченный, руки были прижаты к животу, колени к груди. Я представил, как ему было больно перед смертью. Кровь шла из рвущихся капилляров, из легких, кишечника, почек. Вот он и скрючился, чтобы ему стало хоть немного легче. Это не быстрая смерть.

Был еще один — пытался куда-то ползти. Дополз до бруствера, а под ним была черная засохшая лужа.

Еще один в позе лотоса.

И все в НАТОвской форме. На самом деле они заслужили то, что получили. Пришли на нашу землю за ресурсами и территорией, и им пришлось заплатить за это двумя жидкостями — кровью сыновей и слезами матерей. Вот они сейчас кровью и платили, мать их. У всех нашивки, флаги, еще что-то.

Рис шел впереди и фотографировал на коммуникатор. Гречка осматривался вокруг, заглянул в еще один блиндаж, тоже вышел.

И тут до меня дошло. Я сделал это.

И пускай собаке собачья смерть, но ведь…

Но ведь никто не отпустит меня после того, как я это увидел. Никто и никогда. Либо прикопают, либо посадят куда-нибудь до конца жизни.

Меня скрутило. Я остановился, согнулся и меня чуть не вырвало прямо в противогаз. Я сглотнул — не помогло. Еще раз сглотнул. Гречка стояла комом в горле, я пытался дышать глубже, но помогало не особо.

— Рама, — послышался голос Гречки. — Ты как?

— Нормально, — ответил я. Голос прозвучал как-то издалека. Меня постепенно выбрасывало из собственного тела.

Деперсонализация и дереализация. Да, термины помню, что они означают — не помню.

— Не нормально, — сказал Рис, подходя ко мне. — Сядь, отдышись.

Я и сел. На краю окопа, рядом с одним из трупов. Тот лежал в полуметре от меня, и мне в глаза бросилась татуировка. Что-то готическое, причем на немецком языке. Что это немецкий — знаю, а самого языка не знаю, разобрать не смог. Но парень молодой. Может моложе меня.

Потом поднялся и все-таки побрел следом за остальными. Скоро мы остановились возле машин, немецких военных грузовиков «Мерседес».

— Все, — сказал Рис. — Хватит. Я зафиксировал. Все мертвы. Подождем еще немного для верности, и будем эвакуироваться. Пошли, парни.

Они двинулись обратно, в сторону нейтральной полосы, а я остался стоять. Они обратили на это внимание не сразу, но Рис остановился, повернулся ко мне.

— Рама, ты слышал? — спросил он.

— Слышал, — ответил я.

— Идем, — сказал он.

— Я не пойду, — я покачал головой.

Остальные обернулись в мою сторону.

— Что значит не пойду? — спокойно спросил Рис.

— То и значит, — ответил я. — Я туда не пойду. Назад не пойду.

Меня уже трясло, я вспотел, как будто через мои поры каплями выходила душа. Я отчаянно боялся того, что мне придется идти назад. Но при этом голос мой звучал совершенно спокойно. И это был не мой голос.

— Ты охренел? — спокойно спросил Гречка.

— Может быть, — ответил я. — Может быть охренел. Может быть и нет. Но я туда обратно не пойду.

Я сам не