Пасынки - Елена Валериевна Горелик

— Конечно, вам известно, что меня полушутя именуют пророком, — вздохнул Остерман, ухитряясь при этом следить, чтобы не показались посторонние. — Так вот, ваше высочество, в этой игре, должно быть, я один ставлю на вас.

— Предположим, вы не одиноки в своём мнении. Но как далеко, по-вашему, зашли заговорщики?

— Подозреваю, вы располагаете не одними лишь предположениями, — Остерман знал, что имеет дело с непростой женщиной, но не думал, что всё настолько сложно. — Будьте же любезны упросить вашу высокородную матушку в ближайшие два-три дня не отходить от императрицы. Или… вы уже это сделали?.. Мог бы не спрашивать.

— Мы с вами мыслим весьма сходно, Андрей Иванович, — сказала остроухая. — Если завтра вы получите от меня записку с вопросом, помогло ли вам средство от глазной болезни, сие будет означать: «Приезжайте немедленно». Если у вас возникнет необходимость меня видеть для приватной беседы, пришлите мне письмо с жалобой на колотьё в боку. Это никого не удивит, а я всё пойму и назначу встречу.

И — ни намёка на иронию. Всему двору известны «политические недомогания» Андрея Ивановича. Никого и впрямь не удивило то, что он бегал к старухе альвийке за лекарством для глаз — иные из недомоганий были вовсе даже не политическими, а самыми настоящими. Скажем прямо, недостатков у Остермана было множество, и «политические болезни» — один из самых безобидных. Теперь альвийская княжна превращает этот недостаток в инструмент достижения цели. Впрочем, цель у них обоих на данный момент одна.

— Вы правы, ваше высочество, — сказал он, немного подумав. — Сейчас мы с вами всё равно не сможем сказать друг другу ничего нового. Но завтра, либо в любое время, какое вам будет угодно… Я более свободен в действиях, но вы куда ближе к центру событий. Сие мне кажется залогом успеха.

— В таком случае удачи нам обоим, Андрей Иванович.

Ручка у неё маленькая, изящнейшей формы, но пальцы сильные, а на ладони чувствуются валики мозолей, как у офицера, часто упражняющегося со шпагой. Тем не менее, эту ручку он поцеловал с уважением.

* * *

Люди то ли ещё не знают, что такое «разыграть втёмную», то ли знают, но считанные единицы. Всё же Андрей Иванович в число посвящённых вряд ли входил. Иначе сообразил бы, что его именно «разыграли втёмную».

Он будет работать на тайную службу Петра Алексеевича, сам того не ведая. Раннэиль мысленно поздравила себя с ценным призом. Остерман, конфидент австрийского двора, тоже будет бегать в их своре, и рвать ту дичь, на которую его натравят. И поверьте, делать это он будет очень хорошо.

Может быть, со временем он и догадается, что к чему, но будет помалкивать. Ибо флюгер ещё тот и всегда станет держать сильную сторону.

В зале сменили все свечи, даже ещё не догоревшие до краешка. Ни светлее, ни свежее от этого не сделалось, но явно приближалась кульминация застолья — проводы молодых. Гости занимали свои места за длинным столом, не слишком тщательно следя, хорошо ли расправлены полы их одежд, а слуги, расставив свежие блюда, уже разливали вина в бокалы. Раннэиль присела рядом с братом. Заметив его нескрываемо счастливый вид, княжна удивилась.

— Что случилось?

— Только что передали весть, — улыбнулся князь Таннарил. — У меня дочь.

— О! Поздравляю, братик! — радость Раннэиль была искренней, кто бы там что ни думал. — Твои сыновья рядом с матерью?

— Только младший. Старший здесь, он принёс новость. Его не пропустили, я вышел к нему сам.

— Надеюсь, ты не оставил мальчика мёрзнуть на улице?

— Я его к Гертнеру отправил. Дам денег на три месяца, пускай поживёт здесь и выберет себе хоть какое-то достойное занятие.

— Намекаешь, чтобы я за ним присмотрела.

— Не намекаю, а прошу.

— Не волнуйся, братик, присмотрю.

Усталость навалилась на княжну немного раньше, чем она рассчитывала. Во всяком случае, когда все встали под тост за здравие молодых, она едва смочила губы вином, и дело было не в альвийской умеренности. Попросту всё вдруг сделалось безразлично — и это празднество, и гости, иные из которых уже успели порядочно набраться, и интриги с заговорами, и даже молодожёны. Что-то странное произошло со зрением. Ближние фигуры и предметы потеряли чёткость, дальние, напротив, сделались резче и ярче. Обоняние отказало совершенно, зато слух обострился до неприличия, и тоже стал каким-то странным. Почти все звуки слепились в неприятный гул, поверх которого, словно клочковатый туман, стелились отдельные чёткие фразы. «Ну, с богом, детушки!.. А ты, Катя, дурно выглядишь. Ступай к себе».

Странное состояние ушло так же внезапно, как и подступило. Разве что обоняние не возвращалось, ну так пусть не возвращается подольше, пока она не уберётся из этого зала, пропитавшегося сомнительным ароматом сгоревших свечей, разнообразной еды и вспотевших тел, политых парижскими парфюмами… Что ж, император бывает жесток с теми, кто к нему близок. Если честно, Раннэиль отдавала должное выдержке Екатерины. Та даже нашла в себе силы улыбнуться гостям и, сославшись на недомогание, уйти с поднятой головой. А ведь понимала, что это наверняка её последний выход в роли императрицы. Учись, княжна Таннарил, как надо проигрывать. Ты ведь не умеешь этого, признайся честно… Да. Княжна Таннарил, одна из Высших, училась у бывшей пасторской экономки, как в действительности надо уметь держать себя в руках. И даже уходить в небытие нужно вот так, с достоинством.

От мыслей о императрице всего ничего до мыслей о нём. А Пётр Алексеевич сегодня само воплощение радости и веселья, как положено отцу, выдавшему дочку замуж. В прежние годы бы не обошлось без кубка Большого Орла, но те годы давно ушли, вместе со здоровьем. Оттого единственный бокал вина за весь вечер и никаких прочих застольных излишеств. Хотя, если вспомнить, что всего три месяца назад он был одной ногой в гробу, то многое становилось понятным. Государь оставался по-прежнему фамильярен, обращался на «ты» ко всем, даже к иностранным послам: впрочем, это как раз в порядке вещей. Тех, кому он говорил «вы», можно было пересчитать по пальцам. Правда, сегодня он воздерживался от своих обычных шуточек сомнительного качества, и слава богу. Раннэиль, глядя на него, не смогла сдержать улыбку, вообразив, какой скандал поднялся бы, если бы он придерживался своих прежних привычек.

— … вот