Пасынки - Елена Валериевна Горелик

тварь бесстыжая, — донёсся до неё желчный женский голос. — Вылупилась на Петра Алексеевича, сейчас насквозь его проглядит… Что он в ней нашёл? Одни мослы торчат… Вот я помню, государь наш был всегда охоч до…

Злоречивая дама обнаружилась едва ли не в конце стола, и, узнав её, княжна поняла, отчего такое неуважение к чину её супруга, генерала Чернышёва. Четверть века назад, в возрасте семнадцати лет, ещё до замужества, она имела дурную болезнь. И это всё, что следовало о ней знать. О том крайне неохотно, сквозь зубы, и то лишь своим лекарям признался… кто? Правильно: Пётр Алексеевич. Раннэиль пришлось немало потрудиться, чтобы аккуратно дознаться о том, и она разумно никому не сообщала о своей осведомлённости. Но, адресовав генеральше самую очаровательную из своих улыбок, чуть приподняла бокал — мол, пью за ваше здоровье. Дамочку кто-то невежливо толкнул под локоть и испуганно указал в сторону альвийки… Словом, до конца пира, надо полагать, генеральша очень старательно пережёвывала пищу, дабы, упаси боже, не раскрыть рот для чего-либо иного. У «бесстыжей твари» оказался хороший слух, и она в милости у императора. Слишком опасное сочетание.

Да когда же это закончится…

Княжна поняла, что впервые в жизни не выдержит.

«Родной мой, услышь, почувствуй… Вытащи меня из этого болота…»

Услышал ли он этот призыв, почувствовал, или просто увидел, что с его Аннушкой какой-то непорядок — неведомо. Но, встретившись с ней взглядом, веселье поумерил. Велел звать музыкантов и громогласно объявил, что желает видеть танцы. Гости зашумели, поднимаясь. Молодёжи эта идея пришлась по душе, старшему поколению — не очень, но царю перечить не пристало. Не вышли танцевать разве что самые ветхие старики и альвы, давно признавшиеся, что подобные пляски противоречат их древним традициям. Но и за столом они не остались, ибо неприлично жевать во время танца. Встали под стеночкой и наблюдали, как дамы и кавалеры выписывают ногами сложные кренделя.

И вот тут-то Пётр Алексеевич наконец решил подтвердить свою скандальную репутацию. Главная часть празднества позади, роль любящего отца и гостеприимного хозяина отыграна на славу. Теперь можно послать приличия подальше.

Несколько минут он с непередаваемой насмешкой глядел на танцующих, будто прикидывал, с кем сыграть одну из своих шуточек. Затем, налюбовавшись на слегка напрягшихся от нехороших ожиданий гостей, развернулся и широким шагом направился прямиком к княжне Таннарил.

Альвийка мгновенно присела в изящнейшем книксене.

— Что ж, гости дорогие, — во всеуслышание заявил император, обведя собравшихся всё тем же насмешливым взглядом, — вы тут веселитесь, а мы пойдём.

За его любезно подставленную руку княжна уцепилась, как утопающий цепляется за брошенный канат. Вот и всё. Теперь не страшно. Он рядом, и можно позволить себе забыть о сверлящих спину взглядах — презирающих и ненавидящих.

Сегодняшний урок не прошёл даром. Княжна Таннарил покидала зал с высоко поднятой головой.

* * *

— Ох, Петруша, ты меня спас…

Эти слова были сказаны уже на лестнице, когда их никто, кроме двоих караульных, не мог ни слышать, ни видеть. Они же, эти слова, будто окончательно разрушили невидимую стену приличий, что целый день отделяла их друг от друга. Раннэиль задохнулась от поцелуя, такого же безумного, как вся натура её возлюбленного.

— Готовься, Аннушка, — жарко зашептал он ей, всё ещё задыхавшейся и плохо соображавшей. — Скоро тебя под венец поведу.

— Письмо… — едва слышно выдохнула альвийка, приходя в себя.

— У меня в кармане. Владыка Феодосий передал тотчас после церемонии… Ну, пойдём, лапушка. Целовать тебя хочу…

— Представляю, что скажут о тебе там, в зале, — тихо рассмеялась княжна, невольно краснея.

Его лицо исказилось брезгливой гримасой, словно увидел нечто гадостное.

— Скажут, что плевать я на них хотел, — ответил он.

— И тебе всё равно, что они говорят, Петруша?

— Да плевать я на них хотел, — с презрительной усмешкой повторил государь. — Вон, видишь тех солдатиков? — он указал на караульных, прилагавших титанические усилия, чтобы не расплыться в улыбочках. — Они для отечества куда более пользы принесли, чем вся эта свора, которую токмо в кулаке держать надо. А коли дёрнутся, так давить нещадно, иначе всё по сундукам растащат… Что скалитесь? — это уже гвардейцам-караульным. — Давно на царской свадьбе не пили? Выпьете ещё!

— Эх, твоё величество, ежели опять в карауле будем, выпить никак не можно, — расхрабрился один из солдат. Зелёный кафтан с красными обшлагами и отворотами, красный камзол под ним и такие же штаны — преображенец.

— Не горюй, гвардия! Сменишься — выпьешь, — захохотал император.

Раннэиль тоже посмеялась. Она предпочитала сейчас не думать о том, в каком сложном положении оказались они оба — с учётом ближайших планов семейки Долгоруких. Не особенно думала о том, что Пётр Алексеевич от неё не столько удовольствий ждёт, сколько сына-наследника. Она просто была счастлива, здесь и сейчас. Для головной боли существует утро, трезвое во всех смыслах этого слова.

* * *

— Плохо дело, князь. Не вышло ничего. При ней старуха сидит. В каждую чашку нос сунула, все скляночки да порошки проверила. Как дошла до…того самого порошочка, я едва не обмер. А она его понюхала, на язык попробовала, плюнула и воспретила давать больной.

— Какая старуха? Ты что несёшь?

— Княгиня эта, из остроухих, что царя вылечила.

— Ах ты ж чёрт… Вот ведь как плохо-то, ах, как плохо… Старая ворона и впрямь соображает в делах медицинских, здесь не подступиться. Дёрнул же чёрт её свои кости в Петербург притащить. И время поджимает, со дня на день письмо синодское может явиться. Тогда весь план псу под хвост… А кухня? Где ей готовят?

— Да там всего одна кухня — царская.

— Знакомства там имеешь?

— А как же.

— Так что ты тут торчишь, дурак⁈ Бери ещё порошка и бегом обратно! И чтоб поутру…

— Понял, ваше сиятельство. Всё понял! Уже бегу!

Глава 23

23

Когда рушатся планы, это всегда больно. В особенности, когда планы касались собственных детей.

Раньше всё было предельно просто. Родители приказывали — дети беспрекословно повиновались. Всё переменила катастрофа трёхлетней давности. Прежний мир захлопнул врата за спинами беглецов, а старый привычный образ жизни был стёрт в порошок грохочущим пушками и мушкетами нового мира. Устои же альвийского общества, ещё недавно казавшиеся вечными, рушились буквально на глазах под могучим напором жизни среди людей, полной