Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов

Я рубанул наотмашь, снизу вверх, и пылающий клинок рассёк сердечную мышцу до кристалла Эссенции внутри. Трещины, ожоговые каналы, борозды от коррозии — всё, что мы выгрызали в теле Абсолюта на протяжении сражения, сделалось проводником, и первозданный огонь заполнил всю полость.

Кристалл Эссенции вспыхнул изнутри. Некроэнергия, копившаяся в нём столетиями, выгорела в одно мгновение, и чёрно-фиолетовый свет, пульсировавший в глубине сердечной мышцы, погас. Вместе с ним погас разум Абсолюта — древнее существо, пережившее крушение не одной империи, гибель цивилизаций и сотни попыток его уничтожить, перестало быть чем-то бо́льшим, чем гора мёртвого мяса. Три торса содрогнулись разом, и шесть глаз, спрятанных за рёбрами, впервые за весь бой засияли, прежде чем потухнуть навсегда.

Многотонная туша повалилась набок, пол и потолок поменялись местами, утягивая меня за собой, потому что откат выбил из меня дух раньше, чем я успел разжать пальцы на рукояти. Последнее, что запомнил, прежде чем темнота сомкнулась: красные нити, тянувшиеся от мёртвого сердца к стенкам полости, обрывались одна за другой и безвольно повисали, как оборванные струны.

* * *

Я пришёл в себя, уставившись в белый потолок. Где-то справа кто-то дышал, тихо и ровно, на стене тикали часы, и в воздухе висел приторный аптечный дух, перемешанный с чем-то цветочным.

Повернув голову, я увидел Василису. Княжна спала на диване у стены, свернувшись калачиком под больничым одеялом, с пластырем на рассечённой брови и неряшливым хвостом из собранных кое-как волос. Ладони подложены под щёку, как у ребёнка.

В кресле у двери сидел Пожарский. Живой. Это поразило меня сильнее, чем собственное пробуждение, потому что я видел выгоревший костяк, а сейчас на нём была чистая рубашка, застёгнутая до горла, и он сидел прямо, скрестив руки на груди, с настороженным выражением на лице. Острые надбровные дуги. Длинные тёмные волосы, убранные за уши.

Заметив, что я открыл глаза, Стефан дёрнул уголком рта.

— Неделя, — выговорил он негромко, кивнув на часы. — Княжна дежурила здесь всё это время. Настырная девочка, с характером. Из неё выйдет хорошая правительница.

Я спустил босые ноги на пол. Голова закружилась, каналы в теле ныли тупой болью, как перетруженные мышцы после многодневного марша. Целая неделя без сознания, четверть жизненной энергии, а не половина, как когда я убил Мора и провалялся полгода. Легко отделался, если так можно выразиться, и немалую роль в этом сыграл Фимбулвинтер, принявший часть отката на себя.

Стефан подал мне руку, помогая подняться. Ладонь была тёплой и крепкой, и в ней чувствовалась сила, которая не имела отношения к остеомантии. Пожарский заполнял тишину словами, как делал всегда, когда нервничал — что-то про Детройт, про зачистку, про Хранительницу, обещавшая всем участникам высшие государственные награды, про погоду, про больничную еду, которая никуда не годится.

Я молча разглядывал его лицо, линию скул, форму рта и следил за глазами, которые бегали, не задерживаясь на моих, пока собеседник тараторил, заполняя тишину хрипловатой скороговоркой.

— Довольно игр. Я слышал, что ты сказал в той битве.

Стефан окаменел. Лицо его сделалось неподвижным, и в глазах промелькнул испуг, как у зверя, увидевшего, что выход из норы перекрыт.

Я мысленно выложил всё, что знал о Стефане, в ряд, и разрозненные странности вдруг перестали быть разрозненными. Боевые навыки, которым у простого парня взяться неоткуда. Достигнутый ранг Магистра без формального магического образования и объяснимого доступа к Эссенции. Диковинная регенерация, не похожая ни на одну известную школу магии. Реакция на Королевское проклятье во время боя в Детройте. То, как он шарахнулся от секиры Хакона Одноглазого. Шутки про норвежцев. Влага в глазах у костра, когда мы говорили про братьев и ту историю на свадьбе Трувора. Как он отреагировал на мои слова о смысле рун на гарде Фимбулвинтера. А под конец — «конунг» и «Алчущие», два слова, которые вряд ли мог знать случайный человек, кроме тех, кто жил в мою эпоху.

Одного подтверждения хватило бы. Сердце колотилось так, что удивительно, как Стефан не слышал. Если я ошибаюсь, передо мной просто парень из Форт Кристины, который нахватался случайных слов из Эфирнета. Если не ошибаюсь…

— Как звали мою дочь, — не спросил, а потребовал я.

Стефана передёрнуло. Я видел это отчётливо — как дрогнуло лицо, как за долю секунды поверх растерянности натянулось привычное выражение, отрепетированное годами:

— Какую дочь? Ты же сказал, у тебя сын. Я видел его фото.

Играл он убедительно — десятилетия практики.

— Не ври мне, — я выговорил это тихо, глядя ему в глаза, и тишина в палате сгустилась до осязаемой. — Как. Звали. Мою. Дочь?

Стефан опустил голову. Плечи поехали вниз, словно из него вынули стержень, и реальное лицо, проступившее из-под сброшенной маски, принадлежало человеку, у которого больше не осталось сил прятаться.

— Астрид, — выдохнул он еле слышно. — Её звали Астрид…

Колени подогнулись. Впервые за обе жизни у меня подогнулись колени не от удара, не от раны, а от имени, произнесённого чужим голосом. Я стоял босиком на холодном кафеле госпитальной палаты, и то, что услышал, не укладывалось в голове, хотя я уже знал, что не ослышался.

Я перешёл на древний язык варягов, мёртвый уже тысячу лет, и если Стефан ответит, то только потому, что помнит.

— Как звали её любимую куклу?

По щеке Стефана скатилась слеза, оставив мокрый след на коже.

— Сигрид Непобедимая. Её подарил…

— Ты, — перебил я, и голос мой сорвался. — Её подарил ты, Синеус!

Стефан Пожарский сломался — мгновенно, как рушится дамба, когда предательская трещина пересекает её сверху-донизу. Неделю назад он стоял на поле боя и закрывал меня собственным телом, самоуверенный и бесстрашный. Пять минут назад сидел в кресле, натянутый, как тетива, и заполнял тишину пустыми словами. Сейчас передо мной стоял человек, у которого подкосились ноги.

Слёзы текли по его лицу. Руки тряслись. Слова выливались из него судорожно, как исповедь умирающего:

— Мне нет прощения, Хродрик. Я не смог… Они были сильнее. Там, под Псковом, он залез внутрь меня. Извратил, исковеркал всё, что составляло мою суть. Кощей оставил достаточно, чтобы я наблюдал за тем, что делаю. Как убиваю тебя.

Я стоял и слушал, не имея возможности вдохнуть.

Синеус шагнул к изголовью кровати, где в ножнах стоял Фимбулвинтер, потянулся к рукояти, и клинок лёг ему в ладонь без сопротивления. Кровяная привязка меча работала