Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

отрицательно качнул головой. Он очень хотел есть, хотел выпить чего-нибудь крепкого, лучше водки, чтобы справиться с ознобом, чтобы хоть немного согреться. Но тогда ему пришлось бы терпеть присутствие этого человека, а больше голода его одолевало желание остаться в одиночестве, лечь и уснуть, забыться ненадолго. И он сказал:

– Ничего не хочу, ничего не надо, благодарю вас. Обсушусь вот, да и спать лягу. Устал.

– Виноват, виноват-с, ваше превосходительство, – управляющий наконец-то понял, что его присутствие мешает приезжему, засуетился. – Что же это я, право… Отдыхайте, сударь, отдыхайте, – он замешкался немного у порога и вышел.

– Наполеон… Господи, ересь какая… – фыркнул Грибоедов. Он с наслаждением потянулся и решил уже не садиться перед камином, а спокойно лечь в постель и проспать до самого утра.

И снова ему не пришлось отдохнуть. Едва успел он стянуть сапоги, едва подошел к кровати, как в дверь снова постучали. Явился адъютант от великого князя, молодой корнет, недавно еще бывший просто офицером Гродненского Лейб-гусарского полка, еще не обвыкшийся в роли Константинова порученца. Видя Грибоедова расположившимся ко сну, он несколько смешался, но доложил порученное.

Константин просил пожаловать на военный совет.

Грибоедов шепотом ругнулся и вдруг вспомнил Ермолова: «Какой военный свет? Нешто война в России?»

Пробормотал под нос эти слова, чем вызвал окончательное замешательство молодого гусара, махнул рукой: мол, не обращайте внимания, сударь, это я так. Быстро собрался, оделся и отправился в дом, где остановился великий князь.

Здесь собрались все или почти все офицеры; Грибоедов, как и ранее, оставался единственным статским. Он выбрал себе самый неприметный угол, сел, но через миг почувствовал, что, несмотря на старание быть как можно незаметнее, ему это не удалось ни в какой степени, присутствие его вызывает в военных известное чувство неловкости, вернее, даже не неловкости, а недоумения.

Он поискал глазами генерала Сипягина, формально своего непосредственного начальника. Сипягин сидел в противоположном углу и, казалось, дремал, во всяком случае, глаза его были прикрыты веками. Грибоедов подумал, что и генерал по каким-то своим причинам тоже хотел быть здесь как можно незаметнее. Не исключено, впрочем, что Сипягин попросту устал и решил подремать, а место, им занятое, случайно оказалось наименее освещенным в зале.

Великий князь не сидел, мерил шагами залу, нетерпеливо поглядывал по сторонам, набычившись, покуда прибывшие рассаживались по скамьям, стоявшим вдоль стен. Грибоедов перестал разглядывать Сипягина и обратил свой взгляд к этому, куда более занимавшему его мысли человеку.

Из всех детей Павла I Константин, пожалуй, более других походил на отца – и лицом, и нравом. Грибоедову вдруг представилось, что по просторной пустой комнате, освещенной множеством свечей, скрипя половицею, расхаживает не великий князь Константин Павлович, а Гатчинский безумец, Мальтийский рыцарь, российский Гамлет, словно в чудовищном зеркале повторивший судьбу своего отца, Петра Федоровича… Он усмехнулся: так ли уж отличался декабрь двадцать пятого от марта восемьсот первого? И там заговор, и здесь заговор. И за четыре десятка лет до того – тоже!

До его слуха доносился негромкий говор офицеров:

– …пустыня снежная… Вторая армия…

– …порох отсырел… лошади… подковы…

– …стихия мятежа страшнее Пугачева… господа… это, знаете ли, да…

– …гвардия… гвардия… гвардия…

Да-а… Впрочем, в восемьсот первом – заговор, в двадцать пятом – бунт? революция?

(На дворе уже двадцать шестой.)

К тому же там предали близкие. Здесь, сейчас – кто знает. Пока непохоже.

Говор стих. Прибывшие, наконец, заняли свои места, голоса их увяли сами собой, и слышно было лишь, как ходит по зале великий князь. Вот он остановился посередине. Щеки его покрывал лихорадочный румянец, глаза были воспалены, редкие светлые волосы дыбились над раннею плешью. Белый конногвардейский мундир расстегнут, кулаки судорожно сжаты. Казалось, он сейчас закричит, затопает ногами, но, против ожидания, Константин заговорил спокойно и очень тихо:

– Господа, хочу поблагодарить вас всех за отличную службу. Переход был весьма тяжел. Тем не менее в значительной мере он удался. Теперь же жду не только исполнения службы, но и ваших советов, – он пристально посмотрел на Сипягина, и Сипягин мгновенно побагровел.

Константин мрачно сказал:

– Войска у нас мало. Поскупился Алексей Петрович. Отсидеться решил, старый лис. Кавказское царство задумал, что ли?

– Война, Ваше Высочество, экспедиция за экспедицией, – генерал начал путано объяснять что-то о сложности боевых действий на Кавказе, но Константин оборвал его нетерпеливым движением руки.

– Оставьте, генерал, – сухо сказал он. – Тяжесть боевых действий нам известна – не дети, слава богу. Да и сердиться на Ермолова не пристало нам, нищим, уж чем изволил поделиться, и на том спасибо. Хорошо хоть, что не пришлось нам к нему, как в убежище, через всю Россию скакать… Как говорится, положение обязывает, тем более положение хозяина, а он, что ни говори, хозяин Кавказа, я же… я же, господа мои, неизвестно кто. Так что благодарю генерала Ермолова и вас, ваше превосходительство, – он криво усмехнулся, не усмехнулся, дернул щекой. Перевел взгляд на сидевшего в углу Грибоедова, нахмурился, пытаясь вспомнить, кто сей статский господин, вспомнил, еще больше нахмурился – тоже из ермоловцев, даром что невоенный. Не нравился великому князю холодный блеск стекол, плотно сжатые узкие губы, отрешенно-бесстрастное лицо. Колючий господин, весьма колючий. Такой, похоже, мог бы приподнести сюрприз.

Но не до впечатлений сейчас. И Константин прошел медленно к креслам во главе стола. Сел, опустил глаза. Молчал некоторое время, глядя в стол, постукивая мерно пальцами по доскам.

– Итак, господа, – снова заговорил он, – я в нерешительности. Начальник штаба Второй Армии генерал Киселев должен был предоставить нам, по крайности, столько же войска, сколько и Кавказский корпус. Пришлось и там по нищете нашей стать просителем… – Константин поморщился. – Да…

– Заносы, – сказал кто-то, Грибоедов не заметил кто.

– Да, заносы. И магазинов не приготовили, ни фуража, ни продовольствия… Разумнее всего было бы выждать, поторопить Киселева… Выжидать мы не можем, промедления Господь нам не простит, – Константин говорил сухо, отрывисто, слова его падали в напряженную тишину свинцовыми гирьками. – Каждая минута, каждый миг промедления грозит смертью законному императору российскому. Но и вступать в столицу с этакой малостью мы также не можем. В Петербурге двадцать тысяч штыков гвардии. Генерал Милорадович убит, и насколько заражена гвардия случившейся мерзостию, не ведаю. Знаю, что среди бунтовщиков немало было гвардейских офицеров, молю Бога, чтоб они были отщепенцами, чтоб гвардии российской величайший позор не коснулся, – великий князь слегка пристукнул кулаком по столу. – Итак, господа, хочу знать ваше мнение, – Константин обвел взглядом собравшихся, остановился на молодом штабс-капитане, сидевшем неподалеку от Грибоедова. Кивнул офицеру. Грибоедов заметил, что щеки штабс-капитана стали пунцовыми, вернее, какими-то темно-рыжими, так что светло-рыжие