Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Воцарилась тишина. Генерал Сипягин коротко кашлянул и тут же поспешно-испуганно прикрыл рот рукой.

– Силы противника, п-предположительно… – начал штабс-капитан. Голос его был высоким, чуть сдавленным. Грибоедов не особенно вслушивался в его речь. – Выступит маршем, – услыхал он и вовсе перестал слушать. Снова вспомнился ему Алексей Петрович Ермолов, прищур глаз его, неестественная улыбка и удивленные слова: «Какой военный совет, голубчик? Нешто война в России?»

Закончив говорить, штабс-капитан утер платком вспотевшее лицо и выжидательно посмотрел на великого князя. Константин кивнул, по его лицу невозможно было определить, доволен он или нет. Странно, но речь штабс-капитана, в основном сводившаяся к перечислению причин, затрудняющих вступление в Санкт-Петербург, подействовала успокаивающе. Сипягин откровенно дремал, привалившись головой к стене.

Заседание военного совета шло своим чередом. Офицеры продолжали высказываться – от младшего к старшему. Константин слушал молча, никого не перебивал.

В комнате стало жарко, душно. Грибоедов приспустил галстук. Мерное жужжание неторопливых голосов убаюкивало и его, он вновь перестал слушать. Голоса слились в один негромкий гул, из которого изредка выплескивались отдельные слова:

– …артиллерия…

– …Московский полк…

– …приказ…

– …его величество… высочество…

– …Петербург… ветер… снег… снег…

Глядя на слегка порозовевшее лицо Константина, на его вздернутый нос, нахмуренные брови, Грибоедов вспомнил вдруг невнятные рассказы гродненских гусар о чудесном (во всяком случае, не очень понятном) спасении великого князя.

Говорили гусары, что подполковник Михайла Лунин, любимый адъютант Константина, был связан с петербургскими мятежниками и что будто бы сразу же после известных событий на Дворцовой площади получил он секретную депешу из столицы. В депеше этой предписывалось взять великого князя под стражу и препроводить его в Санкт-Петербург, где судьбу его должны были решить члены тайного общества.

Впрочем, так только говорили. Депеши этой никто, кроме самого Лунина, разумеется, не читал. Лунин же никаких действий против Константина не предпринимал.

На следующий день по получении секретной депеши из столицы лихой ротмистр уговорил Константина отправиться на медвежью охоту.

Медведя они затравили знатного и ночь целую пировали в одном поместье под Варшавой.

И только наутро Лунин будто случайно показал Константину депешу. (Сам великий князь вестей из столицы не имел.)

– Спасибо, брат, этого я тебе никогда не забуду, – будто бы сказал ему тогда Константин и, не возвращаясь в Варшаву, с полуэскадроном гусар тотчас покинул Польшу, поспешил сперва в Малороссию, затем на Север.

Что же до Лунина, то ротмистр уничтожил депешу и, словно не заметив исчезновения великого князя, не торопясь, отправился после охоты в Санкт-Петербург, к своим друзьям, к своим былым единомышленникам.

Так ли все это было в действительности, Грибоедов не знал, проверить было мудрено; рассказы же гродненских гусар сопрягали имя ротмистра Лунина с именем великого князя постоянно. Во всяком случае, все это вполне соответствовало Лунину, соответствовало его натуре и даже внешнему облику – облику романтического рыцаря, воспетого бессмертным Сервантесом.

Грибоедов знавал Лунина по Петербургу и Москве – правда, некоротко. Сейчас ему вспомнились сплетни о бесчисленных проказах этого отчаянного человека, среди прочих – история с вызовом на поединок самого великого князя. История кончилась ничем, но в гвардии о ней долго говорили.

Случилось это на смотре Лейб-гусарского полка, где служил в те времена Лунин и августейшим шефом которого был Константин. Цесаревич на плацу был чрезвычайно насмешлив, попросту оскорбителен, его шутки и словечки заставляли лихих гусар бледнеть и краснеть – до того, что в конце концов из строя выехал ротмистр Лунин и вызвал великого князя на дуэль. «Молод еще – драться со мною», – сказал Константин, но шутки свои прекратил, за дерзость ротмистра не наказал, много позже даже сделал его своим адъютантом.

Вспомнив о несостоявшемся поединке, Грибоедов вдруг подумал: что бы произошло, ежели бы события недавние имели иной ход? Ежели не угодила бы в Милорадовича пуля, остался бы он жив, попросту разогнал инсургентов, и депеша пришла бы уже не к Лунину, а, напротив того, к великому князю, с приказом об аресте ротмистра? Что бы сделал, как поступил бы Константин? Посвятил бы в содержание депеши своего адъютанта, отослал бы его… Ну, скажем, на охоту? Или же, скрепя сердце, отправил бы его под конвоем в столицу? И пошел бы веселый ротмистр в Сибирь, в каторгу, в забвение.

Мысль показалась забавною. Грибоедов фыркнул. Заслышав смешок, великий князь, собиравшийся что-то сказать, резко к нему повернулся. Глаза его светлые потемнели.

– Вас что-то насмешило, сударь? – сдержанно спросил он. – Что же именно? Скажите, и мы посмеемся вместе. Видит бог, нам сейчас весьма не хватает причин для веселья.

Грибоедов слегка замешкался. Его нисколько не смутило и не обеспокоило недоброе внимание Константина, просто он внезапно увидел комическую сторону происходящего, но не мог решить, следует ли указывать на нее остальным. Он снял очки, аккуратно протер их.

– Ваше Высочество, – сказал он. – Мне кажется, все говорилось здесь верно… я, впрочем, человек невоенный…

– И все-таки что же вас так насмешило? – перебил его нетерпеливо цесаревич.

– Смех, невольно вырвавшийся, не имел никакого отношения к обсуждаемому вопросу, – сказал Грибоедов деревянным голосом. – Я прошу за то у Вашего Высочества прощения. И прошу также позволить мне высказать некоторые соображения.

«Будь что будет», – подумал он.

Выражение лица великого князя несколько смягчилось.

– Извольте, – сказал он.

Грибоедов вздохнул, надел очки. Помолчал немного.

Лицо его вновь обрело невозмутимое выражение или, скорее, неподвижность. Да, неподвижность, словно обладатель этого лица внезапно надел маску, точь-в-точь повторяющую черты лица, но вырезанную из дерева. Маска эта защищала Грибоедова, он нуждался в защите, он мгновенно надевал маску в недобрую минуту, как сейчас. Голос, которым заговорил он, был столь же твердым и одеревеневшим, как и маска.

– Я человек невоенный, – повторил он. – Статский. В силу того целиком полагаюсь на суждение господ, сведущих более моего, – он слегка поклонился в сторону офицеров, уже высказавших свое мнение. Странно, но и в этот раз он ощутил мгновенный укол тревоги, словно легкий поклон его был принят господами офицерами за издевку. «Только дуэлей мне сейчас не хватало», – подумал он, но продолжил: – Однако не уверен… – Грибоедов перевел взгляд на цесаревича. – Я не уверен, Ваше Высочество, что боевые действия будут иметь место. Более того, я совершенно убежден в обратном.

В светлой просторной комнате духота сгустилась невыносимо, и в этой духоте повисла тишина. Тишина эта имела явный привкус настороженности, тишина окрашена была снисходительностью и, чему удивляться, презрением. Как же иначе? Приходило ли в голову бравым воякам то, что собирался сказать им этот худощавый, бледный до желтизны господин? Вряд ли. Их снисходительность, их презрение – отсюда, от этой их плохо