"Фантастика 2025-27". Компиляция. Книги 1-25 - Андрей Соболев

Он кашлянул.

— Ночь, мертвецкая закрыта, не желая подымать шум, я велел отнести вас сюда. Это кладовая, — он кивнул в угол в сторону уже виденных мной тюков. — Вас уложили на топчан и прикрыли простыней. Днем собирались обрядить и нести на кладбище. А вы взяли и воскресли… — он покрутил головой.

— Я живучий.

— Соглашусь! — кивнул он. — Хотя странно. Как вас зовут, помните?

— Нет.

— Чин, полк?

— Нет.

— Кислородное голодание мозга, — кивнул он. — Некоторые участки отмерли. Значит, смерть все же была. Клиническая… Голова болит?

— Нет.

— Будем наблюдать, — сказал он и встал. — Вас отнесут в палату.

Он глянул на санитаров. Один из них выскочил наружу и вернулся с носилками. Те оказались деревянными. Между двух жердей натянут брезент. Убожище! Меня взяли за плечи и ноги и переложили на носилки, предварительно укутав в простыню. Санитары взялись ручки. Врач двинулся к двери.

— Доктор! — окликнул я его. — Так кто я?

— Совсем память потеряли? — покачал головой он. — Вольноопределяющийся Могилевского полка седьмой пехотной дивизии Валериан Витольдович Довнар-Подляский.

Приплыли…

* * *

— Бачу[152] барин на нарах ляжыць и енчыць[153]. Кепска[154], думаю. Я — да вунтера, так, вось, и гэтак. Вунтер да ахфицера пайшов. Той и кажа: вязите у лазарэт. Пока тялягу знайшли, каня запрэгли… Ды и ехать тут десять верст. Привезли — а барын у непритомнасци[155]. Памрэ, думав. Але доктар добры, выратавав[156].

Федор умолкает и сворачивает цигарку. Закуривает. Махорка, но запах приятный. Федор (себя он зовет «Хведар», с ударением на последнем слоге) — сослуживец моего донора. Проведать пришел. Не сам — офицер послал. Хочет знать: как там подчиненный? Федор рад. Десять километров отмахал, но нисколько не огорчен. Уйти с передовой для солдата радость. Лазарет расположен на окраине села, а в нем — лавки. Можно забежать и чего-нибудь купить. Ах, да, лавка…

Лезу в карман и достаю бумажник.

— Держи, братец! — сую Федору червонец. — Благодарю.

Глаза его загораются. Десять рублей — большие деньги. Пусть берет — у него дети. Федор об этом сразу сказал — неспроста, ясно. Хитроватый белорус. Пусть. Деньги у меня есть, верней, у Довнар-Подляского. Не могу привыкнуть, что я — это он, но придется.

— Как там в роте?

Федор прячет купюру, сдвигает фуражку на затылок. По лицу видно: говорить в лом. Ему бы в лавку. Но сбежать сразу неудобно — денег дали.

— Герман не турбуе[157], сядзиць тиха. Ну, и мы гэтак…

Киваю. Речь Федора льется плавно. Понимаю через раз: говорит по-белорусски. Ну, так полк Могилевский… По идее должен понимать — сам местный, но это донор. Сам я в Белоруссии не бывал — как-то не довелось. Федор увлекся и машет руками. Подпоручик Розен, субалтерн-офицер[158] роты, избил какого-то солдата — застал спящим на посту. Но солдат рад — это лучше, чем под суд. Пару зубов выбили — ерунда. Его благородие, командир роты, штабс-капитан Ермошин, мордобой не одобряет. Но он запил и не выходит из блиндажа. Денщик таскает ему водку. Ходит за ней в село — там у него лавочник знакомый. Федору сказал, что деньги у благородия кончаются, скоро протрезвеет. Скорей бы! Командир хоть и строг, но нижним чинам морды не бьет. Розена же хлебом не корми, дай в рыло сунуть. Пока капитан пьет, он главный в роте. При Ермошине присмиреет…

М-да. В роту мне нельзя. Бить меня вряд ли станут — я вольноопределяющийся, но кто знает? Терпеть точно не стану и дам сдачи. А это трибунал. В любой армии такого не прощают. К тому же в роте донора хорошо знают. Проколюсь вмиг. Объяснить, что утратил память? Не поверят. Что-то должен помнить, а у меня с этим ноль. Пойдут разговоры: «Царь не настоящий!», контрразведка подтянется… Мне этого не надо.

— Благодарю, братец!

Федор вскакивает.

— Бывай, барин!

Ишь, как припустил! Деньги карман жмут. Гадом буду, за выпивкой полетел. Про ротного говорил с завистью, губами чмокал. Водку солдатам не продают, но самогона в селе завались — санитары говорили. Я с ними дружу, как и с сестрами. Славные барышни! Мундир мой постирали и отутюжили, сейчас он на мне. Денег не взяли, хотя предлагал. Грех с защитника Отечества. Федор глазом не моргнул. Для него я барин, с него денежку содрать — благое дело.

Снимаю фуражку и кладу на лавку. Солнце припекает. На дворе май пятнадцатого года. Тысяча девятьсот… Погоды отличные. Живи и радуйся, если б не война. Но она не та, что в моем мире. Поначалу думал, что угодил на Первую мировую. Попросил газеты, мне их принесли. Глянул — и понял. Почему? Орфография другая. Нет буквы «ять», фиты и «и» десятеричного, в окончании слов отсутствует твердый знак. В моем мире орфографию реформировали большевики, здесь обошлось без них. На российском престоле не Николай под номером два, а Мария третья. У нее на днях тезоименитство было, газеты по этому случаю елей лили. Но не все. Либеральные показательно отмолчались. Не все ладно в государстве российском…

В имении, где разместился лазарет, нашлась библиотека, в ней — «История России с древнейших времен». Автор — Соловьев. Проштудировав ее, я нашел развилку. Не было здесь Петра I. Царевич имелся, а императора не случилось — погиб в противостоянии с Софьей. Как в моем мире поскакал в Троице-Сергиев монастырь, но не доехал — нарвался на стрельцов. «Кому-то под руку попался каменюка. Метнул, гадюка, и нету Кука…» Камней не было, конечно, но пищали у стрельцов имелись. Ночь, непонятные личности на рогатки прут… Залп — и не стало Пети. Софья обвинила во всем немцев. Дескать, плохо влияли на царевича, на бунт подбивали. Ближнее окружение Петра пошло на плаху, Лефорт — первым. Нарышкиных, родню Петра, сослали, Софья осталась регентом при больном брате Иване. После его смерти села трон. В этом мире она прожила 66 лет — на двадцать больше, чем в моем. Ну, так там она в заключении пребывала — братец определил…

Оказалось, что для реформирования страны не обязательно уничтожать население собственной страны, как то делал Петр. Историки сочинили много небылиц, а граф Толстой, который Алексей, воспроизвел их в романе. Дескать, глядите: какой царь был! Лапотную Русь преобразовал! Одна современная армия чего стоит! Как будто полков иноземного строя до Петра не имелось. И театр был. Брить бороды да полы кафтанов резать ума