Парагвайский вариант. Часть 3 - Олег Воля

кресалом и раздул трут. Скоро под большим бумажным куполом заплясал огонёк, и наполненный тёплым воздухом китайский фонарик устремился к тёмным, низким и слепым ко всему происходящему небесам.

Когда карета подъехала к воротам поместья, один из слуг Сатаны успел уже задвинуть засов изнутри и ловко перелезть через забор рядом с воротами. Вся группа нечести погрузилась в карету и растворилась в ночи так же бесшумно, как и появилась.

* * *

Анна комкала в руках свой остроконечный колпак и провожала взглядом летящий в небе фонарик. Рядом со шумом и тихой руганью стягивали свои резиновые маски соучастники преступления. Солано яростно чесал вспотевшую шевелюру. То же самое делали и его постоянные спутники — гаучо и кечуа.

— Как будто душа отлетает, — прошептала Анна, глядя на огонёк в небе.

Солано пригнулся к окну и посмотрел на это зрелище, такое необычное для этого времени и места.

— В принципе, неплохая традиция могла бы получиться, — улыбнулся он. — Но уж больно грустная. Гораздо красивее, когда люди запускают сотни таких фонариков на праздниках. В Китае так уже сотни лет делают.

— Ты был в Китае? — удивилась Анна.

— Нет. Читал.

По пути останавливались один раз, чтобы срезать с колёс резиновые шины и снять с лошадиных копыт «накопытники» из того же материала. Всё это, а также все демонические маски и ведьминскую шляпу положили на заранее припасённую охапку веток и подожгли. Чадный дым горящей резины полетел к небесам.

Гаучо охотно заменили на козлах Мордехая. Он был небольшой мастер в управлении гужевым транспортом. Так что с облегчением переместился в темноту кабины с высокого места возницы.

— Как прошло? — поинтересовался Розенблюм у босса.

— Как по нотам, — отозвался Солано. — Собаки так и не появились. Видимо, дрыхли, как и полагалось. Под конец нас видела экономка, но её не пришлось даже вырубать шокером. Сама без сознания рухнула.

— Хи-хи-хи, — посмеялся еврей. — Немудрено. Я бы, если бы вашу компанию увидел ночью и без предупреждения, не только бы обеспамятовал, но ещё и обделался бы со страха.

Солано улыбнулся в ответ и погладил Анну по голове.

— Это её заслуга. Если бы не её настойчивость, я не задумался бы над альтернативой силовому варианту. А так получилось просто чудесно. Даже если у нас был незамеченный свидетель, то его показаниям не поверит никто. Отличная мысль, милая.

Анна пожала плечами, принимая похвалы. Она вовсе не имела в виду выряжаться как порождения ада. Это была уже творческая переработка самого Солано. Тем не менее она себе в заслугу ставила жизнь экономки, и это девушку немного утешало.

С рассветом карета достигла Хобокена и встала в очередь на переправу через Гудзон. Ещё полтора часа — и она без следа растворилась на улицах Нью-Йорка.

* * *

Шериф сидел за столом покойного и морщил лоб: «Убийство это или самоубийство»?

Доктор, который на месте преступления появился первым, ибо жил рядом, уже тщательно осмотрел тело покойного. Он был уверен, что старик повесился сам.

— Странгуляционная борозда типичная, — комментировал врач, — идёт косо вверх к узлу. Она выше адамова яблока. Так что причиной смерти была именно эта петля.

Врач указал на верёвку, свисающую с люстры.

— Его могли сунуть в петлю и повесить, — возразил шериф.

— Тогда на теле остались бы следы фиксации или борьбы. Но я не нашёл никаких следов от верёвок или синяков, кроме старческих пигментных пятен. Сложно предположить, что мистер Уитли повесился бы без принуждения. Если бы сам этого не хотел.

И доктор кивнул на стол, где всё ещё лежал листок предсмертной записки, прикрытый от любопытствующих газетой. Шериф встал из-за стола и прошёлся по кабинету.

Ему не хватало аргументов для версии об убийстве, кроме двух — свидетельства экономки и исчезновения оригинала записки. Но свидетельство было абсолютно бесполезным. Кто угодно мог нарядиться нечистью. Вчера как раз ирландцы праздновали свой Хэллоуин, а по их поверьям в эту ночь нечисть проникает на землю. Некоторые рядятся в чудищ.

«Дурацкая традиция, — мысленно сплюнул шериф. — Понаехали тут…»

— Шеф, — вбежал его помощник, — там мэр приехал с господином Кольтом.

Служитель закона поспешил наружу, дабы продемонстрировать почтительность двум хозяевам города — публичному и теневому. Старики шагали по дорожке, о чём-то переговариваясь. Заметив шерифа, они небрежно ответили на его приветствие, и мэр сразу потребовал:

— Где записка? Показывай.

Они прошли в кабинет, и глава города уселся за стол и принялся читать. Текст гласил:

Я, Уильям Прескотт Уитни, находясь в полном здравии ума и твёрдой памяти, сим объявляю всем, кого оставляю на сём свете, что мерзости мои переполнили чашу терпения Всемогущего Господа, и Он в милости Своей призывает меня пред Высокий Суд Свой.

Не имея дерзости противиться воле Творца и Владыки всего видимого и невидимого, ухожу я к Престолу Его, терзаемый нестерпимыми муками раскаяния, кои на сём листе бумаги постараюсь хотя бы отчасти излить.

Жизнь моя, некогда посвящённая служению правосудию и высоким идеалам юности, давно свернула на стезю греха и порока, и к нынешним сединам моим я обратился в законченного злодея. Молитвы и стенания сотен душ, обиженных моим несправедливым судом, слёзы невинно осуждённых и стоны опороченных дев наконец достигли слуха Господня, и Он, в долготерпении Своём иссякшем, более не ждёт от меня покаяния.

Крайним моим злодеянием стала преступная несправедливость в деле ружейного завода Колта. Сообщники мои — Джон Эблерс и шериф города — также стоят под карающим мечом Господним, как и я. Но у них ещё есть шанс на истинное раскаяние, о чём смиренно молю их в сих строках. О том же молю своих высокопоставленных друзей, ибо к краю бездны стоят они гораздо ближе, нежели мнят.

Время моё истекло.

Прошу молиться о грешной душе моей, обречённой на вечные муки ада, ибо нет мне прощения во веки веков.

Живите со страхом Божиим в сердце вашем.

Уильям Прескотт Уитни.

Тридцать первого октября 1842 года.

Мэр прочитал текст и повертел в руках листок, прежде чем передать его Розуэллу Кольту.

— Это копия, — констатировал он. — Где оригинал?

Он уставился на шерифа.

Тот начал оправдываться:

— На столе никто ничего не трогал. Лежал только этот текст и лист копирки.

Мэр взял указанный лист угольной бумаги и посмотрел его на просвет. Там был виден тот же текст.

— Не морочьте мне голову. Кто