Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

— Кху! Кху! Кху!

2. Бог судьбы — Коба

Он смотрел с тем же хмурым хитроватым прищуром, что и его гигантский портрет, висящий на красной кирпичной стене Музея Революции.

Каждую годовщину Октября он поднимался с членами Политбюро на Мавзолей и приветствовал идущие мимо него толпы.

Глядя на разгоряченные лица идущих внизу, на плакаты и портреты, мелькающие в тысячеголосой пятнистой змее колонны, он чувствовал себя вождем, не уступающим Ленину. Ленина он уважал. Более того, он любил Владимира Ильича, он ощущал его тенью, которую отбрасывал сам. Прошлое — это тень, которая отбрасывается Настоящим. Он усмехнулся в усы своим мыслям, и толпа на площади радостно взревела, чутко уловив улыбку вождя.

Колонны проходили мимо Мавзолея, и уносились в серые небеса гигантские гирлянды разноцветных шаров. Рядом с Мавзолеем под сенью голубых елей стояли те, кому еще не настало время подняться на главную трибуну страны. Большинству этот срок не наступит никогда.

Он искоса посмотрел на стоящих по левую сторону трибуны военных руководителей. Михаил Тухачевский в маршальской шинели и фуражке, не скрывающей покрасневшие замерзшие уши, стоял в одиночестве. Словно от него уже исходил запах смерти, заставляющий всех избегать опального наркома. От этого его обреченность казалась совсем явной. Маршал все понимал — это было видно по его необычной сутулости и морожено застывшему взгляду, невидяще вперившемуся в кричащих внизу людей.

Что он вспоминал? Перебирал допущенные им ошибки? Или вновь переживал радостные дни своего былого величия?

Сталин снова усмехнулся и поприветствовал проходящих внизу людей взмахом руки в перчатке. Толпа восторженно закричала, крики словно разноцветные голуби забились над площадью, отражаясь от стен Кремля, окон ГУМа, изразцово украшенных куполов собора Василия Блаженного и Музея Революции.

Толпа... Она поднимает нас до самых высот власти и думает, что может так же легко сбросить нас с достигнутых высот. Из князей — в грязь! Сталин неожиданно вспомнил, как когда-то он скрывался в доме Кахи Санадзе. Тогда он находился на нелегальном положении. Оставшись с девятилетним сыном хозяина Мишей, он долго рассказывал ему о светлом мире коммунистического будущего.

Когда пришла мать, мальчик заторопился открывать двери. И тогда он, Сталин, остановил его и ударил по щеке. Мальчик обиженно заплакал, а он, Сталин, сказал ему: «Не плачь, Миша. Лучше навсегда запомни — в этот день с тобой разговаривал Сталин». Таков был старый обычай: если князь посещал семью простого крестьянина, отец звал старшего сына и давал ему пощечину, чтобы тот навсегда запомнил день, когда их дом посетил князь. Теперь Сталин со стыдом вспоминал этот удар. Он стал больше чем князем.

Он стал Богом. От его решений зависят судьбы вопящих внизу людей. Он снова покосился на Тухачевского. Еще вчера тот чувствовал себя Бонапартом. А теперь, варшавский полководец, почувствуй себя будущим узником острова Святой Елены. Только тебя не отправят в лагерь. Никогда не отправят. Нет ничего слаще для мужчины, чем раздавить своего врага, а после этого выпить бокал хорошего вина. И товарищ Сталин выпьет свой бокал хорошего вина.

Сталин посмотрел вниз. Миновав Мавзолей, колонна людей с транспарантами разделялась на три многоголосых ручья, словно кто-то внизу сортировал людей по совершенным ими грехам — одни прямо с площади отправлялись на небеса, другие — в сибирские и северные лагеря, третьи оставались, потому что в любые времена, при любых потрясениях мира просто необходимо, чтобы оставался кто-то восторженно аплодирующий Богу своей судьбы, чтобы кто-то кричал: «Слава товарищу Сталину! Слава великому вождю советского народа!»

И тогда было радостно слышать, как все эти крики, приветствующие своего Бога, заглушает троекратный рев идущей в небо толпы:

— Урааа! Ураааа! Ураааа!

3. Бог разрушения — Шива

Цель была закрыта облаками.

Ничего страшного в этом не было — штурман подтвердил, что они находятся над расчетной точкой, и бомба ушла бы на цель, но ученая братия приказала, чтобы взрыв был заснят на кинопленку, а командование подтвердило эту просьбу категоричным приказом.

Чертыхнувшись в душе, командир приказал штурману рассчитать выход на запасную цель. Все расчеты были произведены еще на земле, в воздухе требовалось только внести корректировку в полет самолета, и штурман это сделал быстро и хорошо.

И снова самолет рвал парусину небес, а внизу колыхались серебристо-белые облака, похожие на снежные горы.

— Войдем в историю, — весело сказал командир.

— Войдем, сэр, — согласился штурман. — Только учтите, каждая ваша фраза становится исторической. Следите за речью, сэр!

— Ерунда, — командир корабля беспечно махнул рукой. — Подправим на земле.

Теперь солнце светило слева и надо было более внимательно следить за воздухом — истребители противника любили подкрадываться к своей жертве именно со стороны солнца. Правда, у джапов истребителей почти не осталось, и возможность нападения на бомбардировщик выглядела крайне незначительной, но именно в этом крылась дополнительная опасность — беспечность могла привести к гибели самолета в результате случайной атаки.

Бочкообразное устройство в бомбовом отсеке самолета походило на почку или, скорее, на бутон, из которого предстояло родиться огненному цветку разрушения.

— А вы поэт, сэр! — сказал штурман, проверяя правильность курса, которым летел их самолет.

Самолет летел правильно.

— Пилоты всегда любят поэзию, — возразил командир экипажа и, подтверждая свой спорный тезис, продекламировал:

Between the protency

and the existence

Between the essince

and the descent

Fall the shadow

from Thine in the Kingdom...{42}

— Элиот, — узнал штурман. — Томас Стернз Элиот.

Второй пилот жевал яблоко.

— Знаете, парни, — сказал он мечтательно, — когда все кончится, я приеду в этот город и трахну самую симпатичную японочку. Что-то в этом есть — трахнуть девочку из города, который ты когда-то бомбил. Правда, что есть очень миленькие японочки?

— Правда, — сказал штурман. — Разве ты не видел их в Нью-Йорке?

— Не-а, — сказал второй пилот. — Я из Техаса, там у нас такого добра не водится.

Штурман озабоченно посмотрел на часы.

— Будем над целью через шесть минут, — сказал он. — А облачность прежняя. Что мы будем делать, если и над этой целью висят облака?

— Вернемся на базу, — сказал командир бомбардировщика.

— С этой гадостью на борту? — штурман пожал плечами. — Было бы куда спокойней, если бы бомбовой отсек был забит гремучими змеями. Может, сбросим ее