"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

способный ступить и шагу без свиты лакеев? Передо мной стоял уставший, перемазанный глиной, но абсолютно живой и, что самое удивительное, настоящий мужик. Драйвер, который, наконец, нашел применение своей гиперактивности.

— Гляди-ка, — тихо хмыкнул подошедший Орлов, скептически щурясь. — Наш-то Алексашка совсем очеловечился. Грязь месит, пушки тягает. Того и гляди, кашу с нами из одного котла хлебать начнет.

— А ты зубы не скаль, — осадил я его. — Пока он солдат вином поит да артиллерию на горбу тащит, пусть хоть с рук ест, хоть с копыт. Нам этот полевой командир куда нужнее, чем тот придворный змей, что по углам яд в уши лил. Эффективность, Василь, измеряется результатом, а не чистотой манжет.

— Это да, — неохотно согласился Орлов, но сомнение из его голоса никуда не делось. — Только вот, Петр Алексеич, надолго ли запала хватит? Девка, не дай бог, преставится — он же всех нас тут перегрызет. Или, наоборот, очухается она — и вернется наш старый добрый Алексашка. Не верю я в чудесные перерождения. Горбатого, сам знаешь, что исправит.

В центре ползущей колонны, в темном провале окна кареты, мелькнули два женских силуэта. Анна что-то с жаром рассказывала, жестикулируя, а Жаннет, укутанная в кокон из пледов, смеялась. Тихо, еще слабо, но это был живой смех, а не предсмертный хрип. Поравнявшись с экипажем, Меншиков придержал коня. Ни слова не сказал. Просто посмотрел на нее. И в этот миг его лицо, жесткое, обветренное, напоминающее грубо высеченный камень, вдруг разгладилось, став пронзительно беззащитным. Секундная слабость. Мгновение спустя он снова нацепил привычную маску железного фельдмаршала, ударил шпорами и рванул вперед, к голове колонны.

Наблюдая за этой метаморфозой, я пытался сопоставить факты в своей карте мира. Человек, еще неделю назад готовый продать меня за мешок золота, теперь демонстрировал лояльность уровня личного телохранителя. Оказалось, валюта изменилась. Мы больше не торговали золотом или титулами. Мы торговали надеждой. И курс этой валюты на нынешнем рынке был заоблачным.

Эта странная, хрупкая дружба, выросшая на почве животного страха и запаха хлорки, стала единственным светлым пятном в нашем беспросветном марше. Меншиков превратился в тот самый социальный клей, который не давал нашей разношерстной банде рассыпаться на атомы. Его бешеная энергия, талант доставать из-под земли фураж или лишнюю бочку вина, этот его командирский бас — все работало на систему. Он стал функционален. И, к собственному удивлению, я поймал себя на мысли, что мне нравится этот новый Меншиков — грубый, деятельный, лишенный византийской хитрости, но чертовски полезный.

Война — отличный пилинг. Она сдирает с людей социальную шелуху, оставляя только суть. И иногда эта суть оказывается сюрпризом даже для опытного циника. Я всегда считал Александра Даниловича хищником, акулой в человеческом обличье. А он оказался… просто человеком. Человеком, который до дрожи в коленях боится потерять то единственное, что делает его лучше, что поднимает его над собственной жадностью. Эта уязвимость делала его самым опасным, но и самым замотивированным союзником, какого только можно пожелать. Весь наш альянс висел на одной-единственной тонкой ниточке — пульсе девушки в карете.

Безымянный ручей, петляющий в небольшой, надежно укрытой лесистыми холмами долине, стал нашим временным приютом. После бесконечной грязи, чавкающей под сапогами, и въедливой сырости, сухая земля под ногами воспринималась как непозволительная курортная роскошь. Солнце, наконец прорвавшее блокаду рваных облаков, щедро заливало поляну теплым, янтарным светом. Армия выдохнула и растеклась по лугу: солдаты дремали, лениво латали истрепавшуюся амуницию или просто сидели, застыв в прострации и гипнотизируя взглядами пляшущие языки костров.

Поваленный бурей дуб заменил мне скамью. Устроившись на шершавой коре, я прихлебывал из жестяной кружки горячий, вяжущий рот отвар шиповника. Солдатский сухарь, твердостью напоминающий силикатный кирпич, крошился на зубах, но в этот момент он казался мне верхом гастрономического изыска.

Чуть поодаль, там, где среди пожухлой травы дерзко пробивались первые осенние крокусы, пестрели два женских платья. Анна и Жаннет, заливаясь смехом, собирали букет. Француженка, на удивление быстро окрепшая, даже пыталась бегать, и на ее щеках, еще недавно пугающе бледных, теперь играл здоровый румянец. Она напоминала хрупкий цветок, который чудом уцелел под гусеницами танка и теперь тянулся к свету. Эта простая, пасторальная картина, столь дикая на фоне военного похода, вызывала невольную улыбку. Система сдержек и противовесов войны дала временный сбой, позволив жизни взять свое.

Солнце вдруг померкло — на землю легла широкая тень. Меншиков. Он опустился на бревно рядом со мной бесшумно, с неожиданной для его медвежьей комплекции кошачьей грацией. В руках светлейший держал не помятый солдатский котелок, а изящный серебряный кубок, до краев наполненный густым, темно-рубиновым вином.

Некоторое время мы хранили молчание, наблюдая за женщинами. Солнечные лучи путались в волосах Анны, превращая их в подобие золотого нимба. Жаннет, споткнувшись о кочку, звонко рассмеялась, и этот звук, чистый, как хрусталь, долетел до нас, смешиваясь с журчанием воды.

— Живая, — глухо произнес Меншиков. Это прозвучало как молитва атеиста, вдруг увидевшего чудо.

Я кивнул, пряча глаза за краем кружки.

Он не отрывал взгляда от Жаннет. В его прищуре смешался такой дикий коктейль — животный страх потери, нежность и какая-то болезненная, почти отеческая гордость, — что мне стало не по себе. Словно я взломал чужую почту и читаю слишком личные письма.

— Знаешь, Петр Алексеевич, — начал он, так и не повернув головы. — Я тут давеча ревизию в бумагах наводил. Расписки, контракты, векселя… целые сундуки макулатуры. И мысль в голову ударила, страшная: вот помру я завтра, и что останется?

— Наследство, Александр Данилович. И весьма солидное.

— Свора, — кривая, злая усмешка исказила его губы. — Они перегрызут друг другу глотки за мое барахло еще до того, как на могильном холме дерн приживется. Растащат все: поместья, золото, влияние — по кирпичику, по монете. Пройдет десять лет, и никто не вспомнит, что был такой князь Меншиков. Останется только пыль да сухие строчки в архивах.

Он сделал жадный глоток, словно пытаясь смыть горечь слов вином.

— А ты… ты строишь. Я гляжу на твои заводы, на эти машины, на твои чертовы самоходные колесницы. Это ведь фундамент. На века. Настоящее дело, которое можно руками потрогать, и оно гудит, работает, железо плавит, пользу приносит. Я тебе, сказать по чести, завидую. У тебя есть «Дело» с большой буквы. А у меня? Суета. Всю жизнь кручусь, интригую, а толку? Золото оттягивает карман, титул давит на шею. А внутри —пустота.

Его монолог был