"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

впиваясь в край стола. На виске у него, словно готовый лопнуть жгут, отчаянно билась синяя жилка. Доводы перемолоты, шансы взвешены — выбор предстоял адский, менялись лишь декорации преисподней.

Наконец он вскинул голову. Взгляд мутный, расфокусированный — так смотрят люди, которых чудом выдернули из ледяной проруби.

— Идем, — слово упало в тишину тяжелым булыжником. — Идем на соединение.

Де Торси, нервно мерявший шагами тесное пространство шатра, застыл на полушаге.

— Государь, нас ведут на убой, — выдохнул я. — Враг ждет именно этого маневра, самоубийства.

Я говорил и понимал, что не могу предложить альтернативный вариант. Из двух зол, он выбрал меньшее. Наверное.

— А гнить здесь, в грязи, ожидая конца — это, по-твоему, жизнь? — Петр сверлил меня взглядом, в котором выгорел страх. — Раз ждут — значит, боятся. Тем лучше. Мы идем ломать их планы, генерал. Пусть готовят свой котел. Поглядим, хватит ли у этих стратегов дров, чтобы довести воду до кипения.

Ставка сделана. Безумная, иррациональная, абсолютно в его стиле: отбросить оборону, забыть о хитрости и переть буром, выясняя, у кого нервы сдадут первыми.

— Трубите сбор, — голос царя вновь налился металлом. — Через час выступаем.

Армия снималась с места тяжело, с обреченной покорностью огромного зверя. Сапоги и колеса снова месили проклятую бургундскую глину, но воздух теперь вибрировал от фатализма. Мы лезли прямиком в пасть дракону, и каждый — от сопливого барабанщика до убеленного сединами полковника — ощущал это кожей.

Я устроился на броне головного «Бурлака». Холодный металл мелко дрожал, передавая в позвоночник ритмичный гул паровой машины. Эта вибрация успокаивала, возвращая ощущение контроля над реальностью. Рядом, примостившись на ящике с инструментами, угрюмо молчал Нартов, а чуть поодаль, намертво вцепившись в поручень, затравленно озирал окрестности Орлов.

Мой взгляд скользнул к соседней машине. Там, восседая на ящиках с порохом, словно на походном троне, расположился Петр. Он что-то оживленно втолковывал де Торси, энергично рубя воздух ладонью и указывая на карту. О ловушке царь уже забыл, с головой уйдя в новую забаву — перекраивание геополитики и «создание королей».

— А с герцогом-то как, с Орлеанским? — Орлов нарушил молчание, кивнув назад, где в сыром тумане растворялись очертания аббатства. — Так и бросили?

— Оставили, — я сделал глоток из фляги. Вода была теплой и отдавала ржавчиной. — Под надежным присмотром.

Нартов криво усмехнулся:

— В очень надежных руках. Федька постарался на славу.

Андрей аж светился мрачной гордостью за работу своего ученика.

— Настоятель, как выяснилось, нашему маркизу приходится седьмой водой на киселе, чуть ли не троюродным дядей, — охотно пояснил он. — Поклялся на распятии, что принц келью не покинет. А чтобы у Его Высочества соблазна не возникло нос наружу казать… мы ему лицо-то и спрятали.

— Спрятали? — не понял Орлов. — Мешок на голову, что ли?

— Маску, — в голосе Нартова прозвучало удовлетворение ремесленника, решившего сложную задачу. — Железную. Петр Алексеевич подсказал.

Я кивнул.

— Ну вот. Федька за ночь такую штуку сработал — закачаешься. Больше, чем шлем — настоящая инженерная ловушка. Вороненая сталь, хитрая система пружинных замков, поддающихся лишь уникальному ключу, и глухая клепка. Наружу смотрят только узкие прорези для глаз да отверстие у рта — ровно такое, чтобы просунуть трубку с похлебкой. Герцог Орлеанский кончился. Вместо него в келье теперь обитает призрак, живая легенда, закованная в металл. Пусть сидит и замаливает грехи.

Я отвернулся, вглядываясь в унылый, размытый дождем пейзаж. Черт бы побрал эти парадоксы. Железная маска. Доигрался, занимаюсь косплеем Дюма-отца в декорациях реальной истории. Сам ведь ляпнул про этот способ, как про самое простое и циничное решение проблемы изоляции VIP-персоны. И вот теперь, в этой глуши, я своими руками воплотил литературный миф в плоть и сталь.

Ритм марша сбился, захлебнулся в вязком бургундском киселе — колонна встала. В авангарде, намертво вгрызшись колесами по самые ступицы в жирную, чавкающую субстанцию, засел двенадцатифунтовый единорог. Чугунная туша высокомерно игнорировала и хрип надрывающихся лошадей, и отчаяние артиллеристов, тщетно пытавшихся подсунуть под скользкие обода чахлый хворост. Люди, черные от грязи и злости, цедили сквозь зубы проклятия, но орудие стояло насмерть. Очередной, до зубовного скрежета привычный эпизод нашей бесконечной логистической агонии по пути на север.

Не успел я махнуть Орлову, чтобы тот выделил в помощь пехотный взвод, как мимо, обдавая нас брызгами, пронеслась тень. Арабский скакун, взрывая копытами месиво, осадил у застрявшего орудия. Легко, с мальчишеской удалью спрыгнув с седла, Меншиков приземлился прямо в жижу. Дорогие, шитые серебром ботфорты мгновенно исчезли под слоем грязи, но его это заботило меньше всего.

— Что стоим, орлы⁈ — зычный бас накрыл поле, перекрывая шум дождя. — Кого ждем⁈ Второго пришествия?

— Не идет, ваше сиятельство, — прохрипел усатый фейерверкер, размазывая по лбу смесь пота и копоти. — Глина, будь она неладна. Держит, как клещ.

— Глина у них держит! — передразнил Меншиков, хищно раздувая ноздри. — В портах у вас глина, вот что держит! А ну, взялись! Разом!

Никаких команд с высоты седла, никакой барской дистанции. Расшитый золотом камзол полетел прямо под ноги, в грязь, а следом к лафету метнулась мощная фигура светлейшего. Уперевшись плечом в спицу огромного колеса, Меншиков взревел:

— Навались!!!

В этом рыке клокотала такая первобытная ярость, такой заряд животного электричества, что солдат, до этого вяло ковырявших землю, словно пробило током. Вздрогнув, они единым организмом рухнули на рычаги и вцепились в лафет.

— Тащи, черти! Тащи! За Русь! За Государя!

Чугун дрогнул, застонал и подался — на дюйм, на два. Колеса с омерзительным, влажным чавканьем начали выползать из глиняного плена. Александр Данилович орал, толкал, матерился так виртуозно и многоэтажно, что краска заливала лица даже бывалых рубак, прошедших огонь и воду. Но в этой брани не было спеси. Была работа. Грязная, тяжелая работа, в которую он погрузился с головой, заражая людей своей бешеной, неуемной витальностью.

Минута — и пушка, лязгнув, встала на твердый грунт.

— Вот так-то, божьи дети! — выпрямился фаворит, отряхивая ладони. Тонкая голландская рубаха прилипла к могучей спине, лицо лоснилось от пота и дождя. — А теперь — марш! Шевелись!

Заметив меня в стороне, он расплылся в улыбке — широкой, обезоруживающе простой, лишенной привычного второго дна.

— Застоялись, Петр Алексеевич? Вот, кровь разогнали, размялись малость.

Глядя на него, я с трудом верил своим глазам. Куда исчез холеный, капризный вельможа, не