"Шолох". Компиляция. Книги 1-7 - Антонина Крейн

– У меня все хорошо, благодарю, – Лиссай прижал руку к сердцу. – Просто собираюсь с духом, чтобы дорисовать старую работу.

Аутурни наклонила голову и удивленно заморгала.

– А зачем тебе это делать? – непонимающе спросила она.

Лис вздохнул. Какую бы из причин ей озвучить?

– Просто чувствую, что надо, – наконец произнес он.

– Тебе она настолько нравится? – продолжала любопытничать Аутурни, приближаясь к стене и проводя пальчиком по некоторым элементам рисунка. Фреска изображала игроков в тринап и была напоена светом, словно самый жаркий летний день. – Если не настолько, не мучайся, оставь ее. Когда я заполняю дневник, а потом забываю о нем на несколько дней, то мне уже не хочется возвращаться к нему. Тогда я просто заказываю новый – с воодушевлением, с радостью! Зачем заставлять себя идти назад, если этого можно избежать?

– А что ты делаешь со старыми дневниками? – спросил Лис. – Выбрасываешь?

Аутурни серебристо рассмеялась.

– Нет, конечно, зачем выбрасывать хорошие вещи! Я просто оставляю их лежать на тумбочке возле кровати.

Лиссай двинул бровью.

– А потом?.. Я не помню к-коллекции незаполненных дневников в твоих покоях.

Королева как-то растерялась. Затем неуверенно оглянулась на фрейлин. Лис не помнил, как их зовут, но зато вспомнил кое-что другое: взаимодействие именно этих двух фрейлин было максимально эффективным в плане обеспечения счастливой жизни ее величества.

А именно: одна из фрейлин была спокойная, достаточно суровая и рациональная. А вторая – мечтательная, восторженная, хихикала чаще, чем разговаривала. Первая видела в Аутурни наивную красавицу, за которой только глаз да глаз, а вторая – ролевую модель, за которой хочется повторять.

Вместе они действительно были отличными спутницами для матери Лиссая. Избавляли ее от неприятностей и в то же время поддерживали энтузиазм.

Сейчас та из них, что посуровее, вежливо проговорила:

– Мы уносим старые дневники в специальный ящик в вашей гардеробной, ваше величество, – пауза. – А через полгода уничтожаем их.

Та-да! Казалось, от этих слов гром разорвал ясное синее небо.

– О нет! – Аутурни расширила прекрасные глаза и от волнения стала гораздо активнее махать веером. – Как так?! Мои дневники?

Зачем?!

– Так приказал его величество Сайнор, – фрейлина, привычная к жеманной эмоциональности королевы, не паниковала, хотя Аутурни свободной рукой уже отчаянно хваталась за сердце, а взгляд у нее стал жалобным и умоляющим. – Он сказал, что вы заводите новые дневники трижды в месяц, нет никакого смысла хранить столько бумаги. А с учетом того, какие сведения вы, бывало, в них записываете, это еще и опасно для репутации Дома Ищущих.

– Но почему ты не предупредила меня о его приказе, Наннис?! – в уголках глаз Аутурни уже собирались блестящие слезинки. – Почему я узнаю об этом только сейчас?!

Лис молча протянул матери тканый платок, взятый им для того, чтобы протирать руки от краски, однако пока что безупречно чистый.

– Я предупредила, – Наннис терпеливо поклонилась, вторая фрейлина эхом повторила за ней. – Но это было в то время, пока во дворце жил господин Полынь из Дома Внемлющих, и вы, возможно, не обратили внимания на мои слова, будучи слишком взволнованной всем происходящим.

Лиссай закатил глаза.

Этот Ловчий, о да. Надеюсь, он сейчас икает.

– Ах, господин Полынь… – взгляд Аутурни на мгновение затянулся мечтательной дымкой, но потом она встрепенулась и вскрикнула: – Получается, это месть Сайнора!.. Как он холоден, как он расчетлив! Его удары всегда приходятся в цель!.. Мои дневники!.. Надо срочно пойти к мужу и обговорить случившееся.

– А может, не надо?.. – пробормотала Наннис так тихо, что взбудораженная, как перепелка, королева не услышала – зато услышал Лиссай и мысленно согласился с фрейлиной.

Но если Аутурни зажигалась какой-то идеей, то весь остальной мир переставал для нее существовать. В такие моменты ей, действительно, можно было говорить что угодно – она все беспечно пропускала мимо ушей. Вот и теперь королева напрочь забыла о своем любопытстве насчет фрески сына: все ее помыслы уже были устремлены к тронному залу, где в это время дня обычно находился Сайнор, слегка задолбанный ежедневным непрекращающимся потоком государственных дел.

– Малыш, мне нужно идти, – Аутурни, подхватив подол платья, подбежала к Лиссаю и, встав на цыпочки, клюнула его коротким нежным поцелуем в щеку. – У тебя непременно все получится. Попроси потом слуг занести законченную работу ко мне, я хочу полюбоваться.

«Да как они ее занесут – это же фреска! Ты перед ней стоишь!» – безмолвно взвыл Лис.

Концентрация Аутурни на внешнем мире уже упала ниже нуля. Взбудораженно переговаривающаяся с ахающей фрейлиной-номер-два, сопровождаемая смиренным молчанием Наннис, она покинула поляну.

Лиссай снова остался один.

Подумав, он сел прямо на траву и обхватил колени – когда-то он очень любил так сидеть.

– Что же мне с тобой делать, фреска. – вздохнул он.

Подступившая темнота нежно обхватывала утопающий в зелени дворцовый остров, покачивала его в мягких, как кроличья шкурка, объятиях. Цикады стрекотали в ветвистых кронах старых дубов, а растущие среди развалин храма цветы кармайны раскрывали ало-клубничные лепестки навстречу бархатной ночи. Воздух был свежим и влажным, словно в дикой роще.

Руки Лиссая покрылись мурашками, трава, на которой он сидел, уже надела бриллиантовую диадему росы, но принц не хотел уходить. То и дело он поднимался, брал кисть в руки и будто в каком-то забытьи делал несколько мазков – в одном углу фрески, в другом. Лесные огоньки, неуемные и непоседливые, освещали его лицо. Добавив деталь, Лиссай так же тихо, неспешно опускался обратно на траву.

Это было похоже на сон. На течение реки в сокрытой от мира пещере: безмерно спокойное, не знающее, что такое время, не видящее в нем ценности. Времени нет. Бурлящей жизни там, в центральных кварталах Шолоха, – нет. Нет людей, нет амбиций, страстей, переживаний, желаний, страхов, успехов и неуспехов – судьбы нет.

Есть только что-то невыразимое, чему не находится слов ни в одном человеческом языке, что можно почувствовать только ночью, в искусстве, отрешении или в звенящей бесцельной тишине. Что можно познать лишь наедине с собой или разделив с кем-то, чья искра горит так же долго, как и твоя.

Услышав деликатное покашливание и намеренный хруст веточек, донесшийся из-за деревьев со стороны дворца, принц улыбнулся в темноте.

Ты, как всегда, вовремя. О тебе я и думал.

Веточки продолжали хрустеть. Кое-кто, чье приближение он не мог почувствовать заранее, каждый раз обязательно старался обнаружить себя прежде, чем подходить. Топал, хотя обычно ходил практически бесшумно. Вздыхал, насвистывал, начинал вежливые беседы с птичками и белками – или спугивал их с места взмахом руки.

Однажды Лис спросил:

– Вы со всеми так себя ведете?

– Нет, что вы! Я же не сумасшедшая. Для большинства не должно быть сюрпризом то, что кто-то приближается к ним без предупреждения, – разве что приятным сюрпризом, раз речь идет обо мне!

Но вы, Лис… Вы же всех чувствуете издалека, а меня – нет. Это может напугать, не так ли? Будь я на вашем месте, а вы – на моем, гарантирую: ваши непредсказуемые появления обеспечивали бы мне по паре сердечных приступов в год. Вот я и берегу вас в меру своих сил.

– Думаю, я не настолько хрупкий.

– И все же предлагаю не проверять!

И вот она опять кидает шишки в морщинистые стволы и что-то тихо напевает. Антиинфарктная предусмотрительность госпожи Тинави из Дома Страждущих.

Лис оглянулся, и их взгляды встретились, когда она вышла из-за раскидистого куста сирени, с наступлением темноты заблагоухавшего еще сильнее, чем днем. В холодном свете взошедшей луны Тинави казалась бледнее и нереальнее, чем обычно.

Она посмотрела на Лиса, на фреску, на туман, медленно поднимающийся от земли, выглядящий так, словно призраки прошлого собираются для танца, сотканного из воспоминаний. Откликаясь на эту серебристо-текучую, почти сновиденческую атмосферу, Стражди замедлилась, а выражение ее лица из привычно задорного стало задумчивым, спокойным – она позволила ночи вобрать себя, превратить в одно из стеклышек своего потаенного бархатно-фиалкового витража.

«Все мы суть унни, в конце концов. Ты довлеешь над ней – или ты уступаешь. Первое хорошо днем, хорошо для побед и свершений. Ночью же всегда