Фантастика 2026-90 - Василий Седой

бурчит она, склоняясь ниже, чтобы заглянуть в серые туманности. — Я возвращаюсь к прежнему убеждению сохранять голову холодной и старательно работать. Мы ведь сможем забыть про сегодняшний сбой?

— Действительно сможем? — хмурится он.

— Я обещаю не врываться больше в ваш дом, подобно разбойнику с большой дороги, — твердо заверяет его Анна. — Мои чувства слишком запутаны, это пугает меня. Да и вас должно пугать тоже.

— Так давайте распутаем их, — вкрадчиво предлагает Архаров.

Анна смеется: будто она не пыталась! Но не видит причин, чтобы не объясниться.

— Вы человек, от которого сегодня зависит и мое настоящее, и мое будущее, — прилежно принимается рассуждать она. — Стало быть, проще всего будет, если я останусь полезна для вашего отдела и перестану злить вас. Вот тут и кроется основное противоречие — ведь меня так и тянет обвинить вас в том или этом. Полагаю, часть меня нуждается в противостоянии с вами. Долгих восемь лет я мечтала стереть вас с лица земли, и это желание стало моей опорой. А теперь вдруг оказывается, что успех вашей карьеры для меня куда важнее мести. Да и мстить особо не за что. Пусть я была нежно привязана к Саше Баскову и для вас оставалась лишь службой… Это по-прежнему ранит, но не настолько, чтобы обрекать себя на бесправную жизнь.

Он вдруг берет ее за руку и рассеянно подносит ее к губам. Чуть вздрагивает от боли при поцелуе, усмехается и снова морщится.

Анна оторопело позволяет всë это. Она с ужасом осознает, что приходится не только искать компромисс между чувствами и рассудком, но еще и отбиваться от желаний своего тела. К ней так давно никто не прикасался, что она и забыла, как это приятно. Казалось, что, промерзшая до костей, отупевшая от голода, равнодушная ко всему, она никогда уже не захочет чужого тепла. Но стоило чуть оттаять — и вот тебе на.

— Вы становитесь удивительной женщиной, — признает Архаров серьезно. — Та юная Аня, которую вы считаете лучшей версией себя, и в подметки вам не годится.

— У вас очень странные вкусы, — замечает она, уязвленная и польщенная одновременно.

— Вы никогда не думали о том, что сами выбрали Сашу Баскова своим конфидентом? Вас ведь никто не слушал тогда — ни отец, ни Раевский. Подругами вы не желали обзаводиться и метались между двумя мужчинами.

Она отворачивается, не желая слушать эти глупости. И все-таки слушает, через маету.

— Я был случайным человеком в вашей жизни, которого вы сочли подходящим, чтобы довериться. Нет, делишками вашей группы, конечно, вы не стремились делиться, но щедро описывали как своего отца, так и любовника. Юная Аня, отчаянно желающая любви, казалась трогательной и вызывала желание ее защитить. Но заполучить ту Аню не хотелось — и не только потому, что вы были одержимы другим мужчиной. Но еще и потому, что вы казались почти девочкой, запутавшейся и глупой. Представлять, что с вами случится на каторге, было невыносимо. Вы бы там не выжили, Аня. И мне не хотелось быть одним из тех, кто отправил вас на мучительную смерть.

Она холодеет, вспоминая ужасы этапа. Люди так быстро теряли там человеческий облик, превращаясь в озлобленных и запуганных зверей.

— И часто вы жалеете преступников? — спрашивает она, торопливо отгоняя от себя воспоминания.

— С каждым годом всë реже.

Анна хмыкает и неуклюже поднимается, так, чтобы не опереться на архаровское плечо.

— Может, филер Василий уже перестанет ходить за мной скрытно? — предлагает она, поправляя платок. — Наверное, на это уходит множество сил.

— Я бы сказал, что слежка за вами — самое простое, что могло с ним случиться. Вы ведете довольно предсказуемый образ жизни, ходите по одним и тем же адресам одними и теми же дорогами.

Он тоже встает, провожает ее в прихожую. Воспоминание об укусе пронзает Анну, в груди холодеет. Нельзя так распускаться, следует лучше владеть собой.

— Доброй ночи, — вежливо говорит она, открывая дверь.

— Всегда к вашим услугам, — он опирается на косяк, равнодушный к яростному холоду, влетевшему внутрь.

Анна смеется:

— Не искушали бы вы судьбу, Александр Дмитриевич.

* * *

— Ну а что ж, кому охота виноватой жить, — говорит Зина, когда Анна заканчивает свою историю.

Они лежат, обнявшись, на узкой кровати, и пора бы спать, а всë шушукаются.

— Мать-то твоя тоже, поди, живая баба, измаялась вся в монастырских стенах… А хахаль ее молодец, преданный. Может, мне тоже себе завести?

— Заведи, — сонно соглашается Анна, — коли спокойная жизнь надоела.

— Я бы Прохорова окрутила, — мечтает Зина, — да кто ж ему, касатику, разрешит на красотке с моей биографией жениться…

— Он же старый.

— Зато добрый. Молодых вон пруд пруди, а добрых еще сыскать надо. Отрез ткани нынче всучил, на платье, говорит. А на прошлой неделе десяток яиц отвалил, мол, лишние. Да какие они лишние, коли я же ему и стряпаю, а у меня на кухне ничего лишнего не бывает…

Анна только крепче к ней прижимается.

— Не выходи за сыщика, — советует она, — даже из-за десятка яиц. Все они поломанные изнутри, потому как водятся с душегубами да мерзавцами. И к женщинам таким же тянутся… поломанным.

— Это ты хватанула, — сомневается Зина.

Но Анна уже совсем спит и спорить с ней не может.

* * *

Утром она привычно здоровается с дежурным Сëмой, но тот только удрученно кивает, и Анна останавливается, пораженная беспомощным и жалким выражением его лица:

— Что такое?

Одними глазами он указывает в сторону комнаты для просителей. Там на стуле сидит Феофан, и его плечо перевязано окровавленной тряпкой.

— Боже мой! — пугается Анна и стремительно пересекает холл, опускается перед рыжим жандармом на корточки: — Больно?

— Больно, — как-то растерянно отзывается он, а губы так и дрожат.

— Как это вышло?

— Курицына брали. Отстреливался, — односложно объясняет он.

— Взяли?

— Взять-то взяли, да только…

От плохого предчувствия у Анны обрывается сердце:

— Что, Феофан?

— Он Федю застрелил. Насмерть, — выдыхает мальчишка.

Она стискивает пальцы его здоровой руки, опускает голову, не в силах перенести мольбы в его взгляде. Как будто он надеется: Анна сделает что-то такое, от чего произошедшее окажется неправдой.

Жандарма Федю она почти не знала, они выезжали с ним вместе