Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— спрашивает прямо. — Мол, ступай, Анечка, к Ермилову, Ермилов тебя к делу пристроит… А то, что после любого подозрения Анечке снова на каторгу дорога, его нимало не встревожило?

— Анна Владимировна! — оскорбляется ростовщик. — Ну разве же я предложил бы вам что-то незаконное?

— Этого мы, к счастью, уже не узнаем.

— А что ж так? Жалованье в полиции скудное, а вы барышня с размахом. Ведь и сговориться можем, осторожненько, тихонечко… Александр Дмитриевич человек сведущий, но и мы не лыком шиты.

Она смеется:

— Прямо сейчас на улице топчется приставленный ко мне филер. Вы же не думаете, что Архаров станет слепо доверять поднадзорной?

— Экое уважение, — Ермилов огорченно цокает языком. — Анна Владимировна, но коли уж вы тут, может, вскроете мне одну коробочку?

— И вы хотите меня заверить, что законная коробочка? — качает головой она. — Всë шутить изволите, Лев Варфоломеевич.

— А вот взгляните, — он достает из ящика стола небольшую металлическую шкатулку с крохотной замочной скважиной, скрытой за декоративной панелью. Анна с интересом рассматривает вещицу, спрашивает деловито:

— А ключа, надо полагать, у вас нету?

— Потерял, — с усмешкой подтверждает ее догадку Ермилов.

Ох, как пригодились бы сейчас инструменты, подаренные Зотовым! Но они лежат в мастерской. Анна уже обдумывает, как решить эту головоломку… Что опасного, если она просто подцепит личинку замка тонкой проволокой, только тут осторожно надо, чтобы не сработала внутренняя ловушка, а она часто предусмотрена в таких механизмах… Никто же ничего не узнает…

Видя ее сомнения, Ермилов подбрасывает доводов:

— Двадцать рублей, Анна Владимировна.

— Сколько? — цифра ее отрезвляет. Еще несколько недель назад эти деньги показались бы манной небесной, но теперь, когда под кроватью лежат облигации, они кажутся жалкой подачкой.

Что же она творит? Ради суммы, которая даже меньше ее месячного жалованья!

— Лев Варфоломеевич, соблазнять барышень вы совершенно разучились, — усмехается она и отодвигает от себя коробку. — Просто отдайте мне то, что оставил Ярцев.

— Тридцать? — торгуется он.

Она только качает головой.

У Ермилова такое откровенное разочарование на лице, что даже стыдно за старика. Он молча встает, достает из шкапчика завернутые в тряпицу деньги и передает их Анне. Она задумчиво оценивает: сколько отсюда ростовщик положил в собственный карман? Ярцеву стоило бы обозначить сумму, которую он намеревался передать, это избавило бы Анну от сомнений. Она пересчитывает червонцы: триста рублей.

— Не много же вы платили своему доверенному лицу, — заключает она прохладно.

— Так кто сколько стоит, Анна Владимировна, — не остается он в долгу.

Пытаться уязвить ее подобными выпадами — дохлое дело. Она и без того понимает, в каком жалком положении находится.

— Что ж, всего доброго, — Анна убирает деньги в карман, встает.

— Но вы приходите, когда надоест казенные щи хлебать, — прощается с ней Ермилов.

Она выходит на улицу, покидает двор-колодец, останавливается на тротуаре в поисках возницы. Кричит, нисколько не стесняясь:

— Василий! Может, скинемся на пар-экипаж? Вдвоем-то оно экономнее выйдет!

Он отделяется от стены, неотвязный и тихий, как тень.

— Ну кто же так себя ведет, — ворчит филер ей в спину. — Неужели так трудно притвориться, будто меня нет? Если придется с кем-то смениться, стыда не оберешься за такую подопечную. Как дитя малое, честное слово.

— Найдите лучше возницу, — просит она смиренно, — устала я что-то…

* * *

В квартире в Свечном переулке Анна, памятуя о прежних переживаниях домочадцев, объявляет сразу:

— Мать мне денег передала, не волнуйтесь только на пустом месте!

Она делит червонцы ровно на две половины:

— Виктор Степанович, это вашему сыну в крепость, пусть его там накормят хотя бы да теплой одежки справят.

Голубев молча смотрит на деньги перед собой, и неловкость уступает отцовской тревоге.

— Спасибо, Аня, — говорит он просто.

Остальное она отдает Зине:

— На хозяйство.

— Может, пальто тебе хотя бы новое справим? — та неуверенно глядит на червонцы, будто они кусаются. — Сколько можно носить покойницкое.

— Да какая, собственно, разница, — досадует Анна. — Тепло, и ладно.

— Лимонов тогда тебе куплю.

— Купи, Зина.

На каторге Анна очень боялась цинги, ей часто снилось, как опухают десны и выпадают зубы. Но ей достались отменное здоровье и надежное тело. Оно никогда не подводит, послушно исполняет всë, что от него требуется. А внешность… что внешность? Вывеска.

Прожив восемь лет без зеркал, она всë еще видит в отражениях незнакомку. Анна помнит себя совсем иной — круглолицей, с ямочками на щеках. Теперь от ямочек и следа не осталось, но это мало ее тревожит. Пусть она нынче похожа на облезлую бездомную кошку, что с того? Главное — сыта, одета и спит по ночам в собственной постели, а не в казенном общежитии.

— А моя мамаша меня мало того что на порог не пустила, так еще и хворостиной отходила, — вдруг сообщает Зина, убирая деньги. — Даром что карга старая, собралась с силами… Баяла, мол, дорогу сюда забудь, каторжная рожа… Хорошо хоть Александр Дмитриевич работу дал, а то таскалась бы сейчас по богадельням. Или чего похуже.

Анна, пораженная будничностью этой исповеди, замирает. Сердце сжимается от ужаса, жалости и гнева.

— А ведь я даже не каторжница, хотя меня туда и спроваживали, да роженица моя подсобила с адвокатом. Вон, как Васька у Виктора Сергеевича, в Петербурге отбывала, — заканчивает Зина обстоятельно, будто только путаница с ее наказанием и нанесла ей обиду, а вовсе не хворостина. — Только Васька в Петропавловской, а я в Литовском… Ань, ты суп будешь?

— Буду. Зин, ты, может, меня при случае стряпать научишь? А то чего я как барыня.

— Ешь уже, барыня, — смеется она. — Ты у нас, Аня, кормилица.

— Поилица и труженица вечная, — бормочет она себе под нос. — Виктор Степанович, вы чего?

Он вздрагивает и тоже торопливо убирает свою часть ярцевской милости.

— Может, и мой Васька горячего супа теперь поест, — говорит он тихо.

* * *

Утром в холле конторы многолюдно. Медников, привычно беспокойный, расхаживает туда-сюда, Прохоров пристроился на стульчике возле дежурной Семëна и читает газету. С десяток жандармов подпирают стены.

— А это с чего? — изумляется Анна, останавливаясь в дверях.

Голубев только здоровается и сразу направляется в мастерскую. Его тактика — держаться от