Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

совещание учредит над моей машиной нового начальника с правом приказа, машина расстроится за месяц. Если Особое совещание оставит машину в покое и расширит мои собственные формальные полномочия на смежные территории на время особой обстановки, машина выдержит тот случай, к которому мы её готовили.

(Пауза.)

— Что касается наместника как почётного представителя Его Величества на Дальнем Востоке, я это поддерживаю. Это нужно для единого лица империи на огромной окраине. Я почтительнейше предлагаю Ваше величество назначить наместника из лиц высшей фамилии или из высших чинов флота, без административных функций. Эту обязанность наместник будет нести с честью.

(Пауза.)

— Я закончил.

Сел.

В Малахитовом зале стояла тишина. Слышно было, как за высокими белыми дверями мерно стучала каблуками стража на смене.

Государь долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Спасибо, Николай Иванович. Прошу следующего.

Совещание продлилось ещё два часа.

Говорили Куропаткин (поддержал меня, добавил детали по армейской линии); Ламздорф (поддержал нейтрально, сказал, что в дипломатической части наместник без полномочий — это его устраивает); Плеве (попробовал мне задеть, спросил, в каком статусе я представляю здесь точку зрения высшей власти, ведь мои служебные обязанности ограничены пределами Приамурского края; я ответил, что представляю точку зрения генерал-губернатора, призванного Его Величеством лично на это совещание; Плеве кивнул, сел); Алексеев (говорил длинно, обтекаемо, по существу соглашаясь со всеми, что было характерно для него); Безобразов (попытался переломить обратно, но государь не дал ему времени, прервал мягко, сказал, что суть позиций уже высказана).

Государь закрыл совещание общей фразой, что мнения выслушаны, решение будет принято в установленном порядке.

Мы стали расходиться.

В коридоре, в очень тёплом дворцовом коридоре с малиновым ковром, ко мне подошёл Безобразов.

Он остановился вблизи. Слишком вблизи. Так стоят, когда хотят что-то сказать лично.

— Николай Иванович.

— Александр Михайлович.

— Я Вам скажу одно. — У него глаза были расширены, белые на белом, и в них стояла открытая, неприкрытая, ничем не сдерживаемая ненависть. — Сегодня Вы выиграли. Завтра Вы будете иметь удовольствие узнать, что выигрыш короток.

Я посмотрел на него спокойно. Я был старым солдатом, и на меня за три ноль восемь лет в этой и в той жизнях кто только не смотрел с открытой ненавистью. Один мой командир батальона в семидесятом году, уж не помню за что, на меня так смотрел, что я три недели спал, повернувшись к двери. Ничего со мной он не сделал, но я к нему спиной потом не поворачивался никогда. Безобразов стоял сейчас с тем же взглядом.

Я ответил ровно, негромко:

— Александр Михайлович. Я не выигрываю. Я служу. Если мой выигрыш короток, значит, служба у нас у обоих короткая. Тогда и Ваш короткий. Это арифметика, не воля.

Я поклонился слегка и пошёл дальше.

Он за мной не пошёл.

В большой золотой зале первого этажа меня догнал Куропаткин.

— Николай Иванович. Едемте со мной в министерство. Я Вам расскажу, что уже слышу в коридорах.

В экипаже он мне сказал коротко:

— Государь на ужине сегодня будет со своими. Я точно знаю: он будет за Ваш вариант. Безобразова он сегодня обозлил на себя. У безобразовцев последние два-три месяца в милости. После сегодня — ноль.

— Алексей Николаевич. Вы уверены?

— Я никогда не уверен. Но я давно знаю государя. Сегодня у него было лицо человека, который от Безобразова устал окончательно. Мы выиграли.

Я кивнул. Молчал.

В голове у меня крутилась одна фраза. Не Куропаткина. Безобразова.

«Завтра Вы будете иметь удовольствие узнать, что выигрыш короток».

Безобразов это сказал не впусте. Он что-то имел в виду. Не против меня лично. Что-то другое.

Я на эту фразу обратил гольдмановское ухо. И всё оставшееся лето я её слушал.

Указ о наместничестве был подписан двадцать четвёртого июля.

В нём было всё, как мы с Куропаткиным придумали. Наместник назначался — генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, на церемониальную должность, без административных функций. Управление на Дальнем Востоке оставалось за обыкновенными институтами. Я, генерал-губернатор Приамурского края, получал расширенные полномочия на смежных территориях Маньчжурии и Корейского пограничья на время особой обстановки. Алексеев оставался главным начальником Квантунской области и командующим Тихоокеанской эскадрой. Линевич оставался командующим войсками Маньчжурии. Витте сохранял финансовую часть.

Безобразов после совещания стал приниматься у государя реже. К концу июля фактически был отдалён.

Это был наш выигрыш.

Государь принял меня отдельно двадцать второго июля, в Петергофе, в малом кабинете.

Он был добр со мной. Я заметил, у него за этот год углубились морщины у глаз. Государь постарел. Не внешне — внутренне.

— Николай Иванович. Я Вас благодарю.

— Ваше императорское величество. Это мой долг.

— Я это знаю. И потому я Вам благодарю. Долг у нас у многих. Не у всех он выглядит, как у Вас.

Он встал. Прошёлся по кабинету. Подошёл к окну. Смотрел в окно.

— Николай Иванович. Я Вам задам один вопрос. Не для записи. Не для отчёта. Лично.

— Слушаю, Ваше Величество.

— Война будет?

Я долго молчал.

— Будет, Ваше Величество.

— Скоро?

— Через полгода-год. Может, раньше.

— Мы её выдержим?

— На суше выдержим. На море слабее.

— Спасибо, Николай Иванович. Это то, что я сам думаю.

Он повернулся к окну спиной. Подошёл ко мне близко.

— Если будет война, у Вас есть всё, что Вам нужно?

— Не всё, Ваше Величество. Но главное есть. Об остальном буду писать Куропаткину.

— Куропаткину пишите, а о крупном пишите мне. Лично. Через фельдъегерей. Без всякого министерства.

— Слушаюсь.

— И, Николай Иванович. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Я Вам говорю то, что у меня на сердце. Я Вам верю. Из всех, кто на этом совещании был, Вам одному верю без оговорок. Я этого никому не сказал, кроме Вас.

Я поклонился низко.

— Ваше Величество. Мне этого больше не надо. Мне этого на всю жизнь хватит.

Он улыбнулся впервые за встречу. Тёплой простой улыбкой.

— Идите, Николай Иванович. И берегите себя.

Я вышел из Петергофа пешком. До экипажа было далеко. Шёл по длинной мокрой газоном стороне Большого пруда. Над прудом стояла тёплая белая ночь с лебедями.

Я думал о государе. О том, что у этого мягкого, нерешительного, не очень умного, но глубоко порядочного человека был день, двенадцатого июля, может быть, последним днём, когда он по-настоящему на стороне правды.

Дальше он будет слабеть. Я это знал по своей советской памяти.