Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Я для него этого сделать не мог. Не в моих силах было изменить его характер.

Но я сегодня за него был рад. По-человечески. Безотносительно ко всему остальному.

И это было, пожалуй, главное, что я увёз с собой из этой поездки.

В Хабаровск я возвращался в августе.

Дорога обратная была спокойной. Транссиб летом работал без срывов. Я большую часть пути спал, читал, писал черновики. Северцову я за время своего отсутствия отправил две записки, короткие, деловые, без подробностей.

Только в одном месте я задержался.

На станции Маньчжурия я попросил Будберга пройти на станционный телеграф, отправить частную телеграмму в Йокогаму на адрес, указанный Гольдманом, короткой фразой без всякой подписи: «Жду посылку от родственников через товарища через две недели». Это была заранее установленная формула. Получатель в Йокогаме будет знать, что посылка идёт.

Сам серый конверт у меня лежал во внутреннем кармане сюртука рядом с паспортом и записной книжкой. Я его за все двадцать дней в Петербурге ни на минуту не оставлял.

В Хабаровск я приехал двенадцатого августа.

На вокзале встречали мои. Соломин, Селиванов, Будберг (он оторвался на сутки, приехал за день со скорым), Артемий и Северцов. Северцов выглядел повзрослевшим. У него за два месяца отросла реденькая бородка, он её отращивал впервые, и она у него пока росла клочками. Я это заметил и улыбнулся.

— Что, Сергей Андреевич, отращиваем бороду?

— Хочется вид посерьёзнее, Николай Иванович.

— И это успех. Видом повзрослели.

Мы обнялись.

Дома у меня был обыкновенный обед у Феодосии Сергеевны. Лукерья в передней крестила меня по три раза, как всегда, когда я возвращался из большой поездки. Феодосия Сергеевна наливала щи и рассказывала все местные новости за лето: умер старый протоиерей в Успенском, на Дьяченковской улице в начале июля сгорел деревянный флигель у купца Ермолаева, никто не пострадал, но ремонт обойдётся дорого; Антонина Сергеевна Воскресенская в Покровке уехала к родителям в отпуск на месяц, вернулась окрепшая.

Я слушал. Кивал. Ел.

Поздним вечером, у себя в кабинете, я открыл тетрадь.

Подержал перо.

Написал:

'12 августа 1903. Хабаровск.

В Петербурге наместничество учреждено формально, по нашему проекту. Безобразовцы отдалены. Мои полномочия расширены. Государь лично благодарил.

Гольдман обновил список — двадцать восемь имён, сожжён в его пепельнице. Знаю наизусть.

Серый конверт отправлен через Йокогаму. Об этом пока не пишу. Пишу потом, когда придёт подтверждение.

В Петербурге Безобразов сказал на прощание «выигрыш короток». Это не пустая угроза. Что он имел в виду, буду слушать.

Витте может уйти до конца года. Куропаткин поплыл. Государь добр, но слаб.

У меня пять месяцев. До конца года должно стоять всё. С Нового года мы только ждём.

Татьяна Ивановна со мной'.

Закрыл тетрадь.

Подошёл к окну.

В Хабаровске стояла августовская тёплая ночь, с лягушками, с одинокими фонарями, с густым запахом сосны с Хабаровских высот.

Я за три года вырос в этом городе.

И я этому городу был благодарен.

Постоял у окна. Подумал.

Поехать дальше.

Глава 4

Двадцатое января выдалось морозным.

Это была четвёртая моя здешняя зима. Я уже привык к её своеобразиям. К сухому, царапающему лицо холоду, к ясному, как стекло, синему небу над Амуром, к тонкому, почти китайскому, пару от конских ноздрей у штабных коновязей, к особенному, плотному, неуютному звуку каблуков по утоптанному снегу. Мне этот холод за три года стал родным. Я уже не мёрз в нём даже без рукавиц, проходя со штаба домой пять минут с непокрытой головой. Артемий за это на меня ругался, но без особенной горячности: он сам уже понимал, что я прижился.

В то утро я встал раньше обыкновенного. Артемий был ещё в передней, разбирал поленья для печки. Я спустился в кабинет в халате, разжёг свечу, открыл журнал.

Журнал я завёл с октября прошлого года. Он у меня лежал отдельно от обыкновенной тетради. Тетрадь была личная, для заметок и итогов. Журнал служебный, для точного счёта по дням, что где, у кого, в каком положении. На предпоследней странице я вёл таблицу по Третьему плану Селиванова: гарнизоны, численность, запасы, связь. Эту таблицу я раз в неделю обновлял.

Двадцатое января. Воскресенье. Я открыл таблицу.

Цицикар — три тысячи восемьсот, склады по плану. Харбин — пять тысяч двести, склады по плану. Мукден — семь тысяч, склады по плану плюс двадцать процентов сверх (сделали с Линевичем летом). Ляоян — восемь тысяч четыреста, склады по плану плюс тридцать процентов. Дальний — две тысячи сто, склады по плану. Порт-Артур — гарнизон Стесселя плюс резерв Кондратенко, склады с двумя оговорками: по муке по плану, по снарядам недобор десять процентов, известил Куропаткина два месяца назад, обещали довезти. Резерв на Ялу — четыре батальона, шесть пушек, встал в ноябре, на зимних квартирах в Сахаляне, готов за восемь часов перейти в позиции. Курьерский путь Якутск-Иркутск — обкатан в октябре-ноябре, лошади на станциях, фураж заведён, наряд из казаков Зарубина в готовности. Связь: телеграф по КВЖД работает в обыкновенном режиме, дублирующая линия по Амуру в порядке, резервный канал из Владивостока через коммерческий кабель в Шанхай Чичагов держит. Маньчжурский корпус Линевича в полной мобилизационной готовности. Тихоокеанская эскадра в Артуре: Алексеев докладывает обыкновенным порядком, что его флот «в кампании», но никаких выходов на боевую подготовку за последние два месяца Чичагов через Иессена не отметил. Владивостокский отряд: Чичагов лично ручается.

Я закрыл журнал. Сидел некоторое время в одной рассеянной мысли.

В моей памяти двадцать четвёртого января Япония разрывала дипломатические отношения. В ночь на двадцать седьмое — атака на Порт-Артур. Я это знал наизусть, как таблицу. Это было то, что у меня в моей советской памяти стояло твёрдо, без путаницы, без сбоев на год.

Сегодня было двадцатое. Через четыре дня разрыв. Через семь атака.

Я этого не мог никому сказать. Я этого никогда никому не говорил. Селиванов догадывался: Селиванов за три года у меня научился ориентироваться по моим глазам без слов. Чичагов тоже знал без слов. Куропаткин, может быть, тоже знал. Государь нет.

Я встал. Подошёл к окну. За окном стояла синеватая, морозная, звёздная, рассветная темень.

Сказал тихо самому себе:

— Ну, голубчик. Подъём.

И пошёл одеваться.

Селиванов пришёл без четверти девять. Он в эту неделю приходил каждое утро. Мы с ним без обиняков переписывали подробности.

— Доброе утро, Николай Иванович.

— Доброе, Андрей