Доспех духа 1-11 - Фалько

— Я тоже буду стремиться к своей цели изо всех сил, — очень тихо сказал Николай, крепко сжав деревянные перила.

* * *

— Все в порядке? — спросил генерал Руднев, оторвав меня от раздумий и разглядывания линий на ладонях.

Мы неспешно объезжали водохранилище, направляясь в санаторий, где нас ждала Высокая комиссия.

— Ощущения странные, — сказал я, сжав пару раз кулаки. — Не замечал раньше, чтобы она сопротивлялась. Мировая энергия, окружающая нас. Когда я барьер поднимал, он поддавался неохотно. Это очень сложно описать словами.

— Даже у великих мастеров есть ограничения, — сказал он.

— Черт, пощупать бы предел, который мне доступен. На секунду показалось, что я эту баржу могу в железный куб спрессовать, но побоялся больше силы использовать.

— Так в чем проблема? — удивился генерал. — Мы легко организуем учения в любых масштабах, с привлечением армии, флота и даже авиации.

— Да, практика нужна, — задумчиво произнес я. — Как только вернусь из Германии, можно будет об этом подумать. Еще не понятно, что меня там ждет.

Я снова пару раз сжал кулак, пытаясь освежить в памяти чувство, когда мировая «ци» сопротивлялась воздействию. Во время тренировок на полигоне ничего близко похожего не было. Зато стало понятно, что я могу заключить в барьер даже такие большие объекты, как семидесятиметровая баржа. К тому же новая техника, делающая грани барьера острыми и прочными, неплохо себя показала. До последнего момента не был уверен, что получится разрезать корпус, но это оказалось проще, чем поднять ее из воды.

— А еще такие же большие и ненужные баржи есть? — спросил я.

— Есть, — успокоил меня генерал. — И баржи, и двухсотметровые крейсера. Эта техника, которой ты баржу распилил, бронированный корпус военного корабля разрежет?

— Думаю, что разрежет, — я изобразил ножницы пальцами. — Пробовать надо. Я похожей техникой каменную чашу разрезал, в ладонь толщиной, а вот бетонные блоки крошатся и ломаются.

— Попросим генерала Осташкина, чтобы организовал, — кивнул он. — И нам еще нужно будет поговорить насчет твоей поездки в Германию. Если будет возможно, то силу не сдерживай, чтобы удивить великих мастеров, но показывай, словно делаешь это легко и непринужденно. Ну и секреты не раскрывай. Есть у тебя такой недостаток, разбрасываться сильными умениями и техниками.

Последнее генерал Руднев произнес с укоризной. Я спорить не стал, так как Геннадий Сергеевич говорил то же самое. Причем каждый раз, когда приезжал, напоминал, чтобы при встрече с великими мастерами говорил меньше, а слушал больше. Лучше было с ними вообще не обсуждать тему силы и всего прочего, если не хочешь, чтобы они использовали твои же секреты против тебя.

Что касается встречи с Высокой комиссией то, это было утомительное занятие. Сначала меня застали врасплох, в том смысле, что когда вошел в здание, то меня встретили аплодисментами. Не люблю подобное, поэтому и растерялся, не зная, как реагировать. Затем шли поздравления. Гости, большую часть которых я знал, подходили, чтобы пожать руку, поздравить с обретением великой силы. Все без исключения приглашали в гости и спрашивали, не собираюсь ли я по этому поводу организовать какое-нибудь мероприятие, например, в просторном доме Наумовых.

Наводя порядок, проведение комиссии взял в свои руки великий князь Разумовский. Он сегодня выглядел довольным, словно кто-то из его приближенных стал великим мастером. Но надо отдать ему должное, высоких гостей он быстро организовал, провел в зал с большим овальным столом и проследил, чтобы все поставили подписи под документом, выполненным в виде свитка. Подводя итог, документ скрепили двумя печатями Елена Алексеевна и Николай Иванович. Выглядело красиво, когда вокруг них собрались князья и министры, а супруга покойного императора неспешно плавила над свечкой сургуч, аккуратно нанося его на бумагу, а Николай прижимал печатями так, чтобы через них прошел особый шнурок. Затем мне торжественно вручили грамоту с теми же печатями, подтверждающую, что Кузьма Матчин перед лицом Высокой комиссии доказал силу Великого мастера. Надо будет у Геннадия Сергеевича спросить, есть ли у него такая же.

После торжественной части мероприятия у меня состоялось несколько приватных разговоров с князьями, поставившими подписи под документом. В основном ничего особого они не говорили, поздравляли, желали легко пройти встречу с великими мастерами в Германии, и все. Поэтому я и говорил, что мероприятие выдалось скорее утомительным, чем интересным. Одним из последних на приватный разговор явился Разумовский. В отличие от младшего брата, покойного императора, он был высок ростом и выглядел гораздо мужественнее. Думаю, стань он императором, многие события в стране развивались бы совсем по-другому.

Разумовский вошел в комнату с пухлой пластиковой папкой под мышкой, бутылкой вина и парой бокалов.

— Знаю, что полиция эту информацию скрывает, — Разумовский положил на стол папку. — Здесь вся информация по напавшим на твой дом. Не хотят они еще больше накалять обстановку, но я считаю, что нужно знать, кто решил в ту ночь выслужиться перед великим князем Воронцовым.

Он сорвал бумажную этикетку с горлышка бутылки и придирчиво осмотрел воск, заливающий пробку. Потер его пальцем, надавил сильнее, кроша и высыпая на стол. Протянув ниточку силы к пробке, с щелчком вытащил ее.

— Ведь все знали, что это преступление, и к чему оно приведет, — сказал он, наливая в бокалы бордовое вино.

— А имена тех, кто напал на императорский поезд? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не проскользнули язвительные нотки.

— Там, — его этот вопрос ничуть не смутил. — Последние листы. В основном наемники из Польши, которых нашел Петр Шадурский. Он же договаривался со Старицким, организовывая нападение на Зимний дворец. Прямых доказательств нет, а все посредники, кто хоть как-то был замешан в этом деле, давно мертвы.

— Это тот самый род польского происхождения, который живет на западной границе России? — уточнил я.

— Они самые, — кивнул князь. — Зарабатывают на всем, до чего могут дотянуться. Чем больше в стране хаоса, тем им лучше. Никак не дождутся, когда западная окраина перейдет под контроль Польши.

Если я правильно понимаю, поляки сначала поработали на Разумовского, а потом на его брата. Интересно, обещали ли им долю рынка лекарств, которую занимают Наумовы? И что с ними делать?

— Можешь сдать их Рудневу, — сказал Разумовский, словно прочитав мои мысли. — Он долго под их род копает, но зацепиться не может. Давно стоило их прижать, чтобы не наглели.

Он наверняка ведь специально их сдает, чтобы я папку на столе не оставил. Брать ее у меня никакого желания не было.

— Знаете, зачем Воронцов все это затеял? — спросил я, косясь на второй бокал. Разумовскому, судя по всему, это вино нравилось, так как он успел осушить