Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— Всенепременно продолжит, — охотно кивает Прохоров.

— И как долго сей маскарад продлится?

— Нам обещали решить дельце в неделю. Содрали пятьдесят целковых, между прочим.

— Всего? — вырывается у нее.

Как дешева, оказывается, человеческая жизнь.

* * *

Неделя похожа на кисель — густая, едва тянущаяся. Анна прилежно работает, помогает Пете с клерком, и Прохоров блестяще задерживает мошенника в одном из банков.

Кажется, что с приходом по-настоящему крепких морозов Петербург притихает, греется у печурок и не спешит совершать преступления. Анна возится в лаборатории со снимками, перебирает фотоматоны, чуть-чуть усовершенствует проклятон, отчего тот делает меньше ошибок при записи. Это вызывает в ней настоящий приступ самодовольства: она доработала устройство, изобретенное отцом.

Архарова ожидаемо все эти дни в конторе не видно, но Прохоров каждое утро прилежно докладывает: пока тихо. И она каждое утро возмущается: чего же тянут эти убийцы? Скорее бы уже всë завершилось.

Но богадельня свое слово держит, и вечером в пятницу Феофан врывается в мастерскую с ликующим:

— Повязали! Повязали душегуба, Анна Владимировна! Парнишка — в чем душа только держится, но сопротивлялся, как черт рогатый! Втроем еле скрутили. Благо, только с ножичком на мокруху пошел, без ствола.

— Какого душегуба? — подпрыгивает Петя, который искренне верит, что Архаров уехал к семье в Москву.

— Ранили кого? — спрашивает Анна как можно спокойнее.

— Не, — отмахивается Феофан, — так, Александра Дмитриевича поцарапали только, но это пустяк совсем. Медников и Прохоров сейчас попа этого под арест берут, — его простодушная физиономия, щедро украшенная веснушками, омрачается. — Грех-то какой в божьем доме такие злодейства проворачивать!

— Попа под арест — это плохо, — флегматично замечает Голубев. — Церковь вой поднимет до небес. У них свой собор, свой суд. От митрополита до пономаря — за своих горой стоят.

Анна молча дергает чистый лист бумаги из стопки и решительно пишет:

«Я бы хотела прийти в воскресенье на обед. Анна».

— Виктор Степанович, у вас случайно нет конверта? — обращается она к Голубеву. Тот молча перебирает бумаги на рабочем столе и протягивает ей требуемое.

Феофан, размахивая руками, в красках рассказывает Пете о том, как они охраняли, как ловили.

Анна выводит адрес и выходит в холл. Протягивает письмо дежурному Сëме:

— Голубчик, не отправите с Митькой?

— Сей момент, Анна Владимировна!

Она возвращается в мастерскую и вместе с Петей дослушивает историю Феофана: «А он как прыгнет! А Архаров ему как в глаз!»

— Правда только царапина? — невпопад уточняет Анна.

— Да по шее только — чирк! Даже вену не задело.

— Даже, — передразнивает она сердито.

Феофан не понимает, в чем провинился, примолкает. Петя ставит чайник, звенит кружками. Голубев продолжает работать.

Анна сидит, и сердце отстукивает секунды. А если откажет?

А если нет?

Что страшнее?

— Эх, жаль, Ксения Николаевна куда-то убежала, — с непонятным Анне намеком вдруг заявляет Петя. — Я бы ей про определитель Бертильона новую статью показал — из «Записок Технического общества» выписал. Уж больно она этим увлекается.

Феофан, оживляясь, тут же подхватывает:

— Да что статья! Ей, поди, куда интереснее было бы, как мы нынче душегуба живьем брали. Целая операция!

— Ну, уж не знаю, — с напускной учтивостью парирует Петя, наливая кипяток. — Барышня образованная, к науке склонность имеет. Не всякая полицейскую хронику станет слушать.

— А я так полагаю, что всякая, — добродушно, но упрямо настаивает Феофан. — Особенно если рассказывать с толком, с подробностями, как в романе…

Анна не понимает, с чего бы обоим приспичило развлекать Началову, а тут еще и Голубев ей подмигивает, мол, послушайте только этих шалопаев.

Она пьет горячий чай, окутанная странным отупением. Будто зима пробралась внутрь нее и заморозила все мысли и чувства.

Время ранее, отец еще на каком-нибудь заводе. Если он и пожелает ответить, то завтра, а то и вовсе послезавтра. Она же не написала ему адрес Голубева! — вдруг пугается Анна и цепенеет еще сильнее. Но ведь он знает, где ее искать. Или по крайней мере знает, у кого спросить.

Она моет кружку, надевает пальто, прощается с коллегами, не в силах оставаться тут и ждать неизвестно чего. Однако на ступеньках ее настигает растрепанный посыльный Митька.

— Ответ, Анна Владимировна, — он на бегу вручает ей конверт и мчится внутрь, греться.

Анна медленно снимает нарядные прохоровские варежки, вскрывает письмо и читает только одно слово: «Жду». Да и оно очень быстро расплывается перед ее глазами.

* * *

Инженер Мельников строго отчитывает ее за невнимательность, а Анну даже немножко щипает током, когда она вопреки его предупреждению решает проверить соединение пальцем, чтобы «почувствовать, есть ли тут искра».

Что же это за электричество дурацкое, мысленно ворчит она, выходя на улицу. Механика хоть не кусается.

При мысли о ненужном ей остатке вечера, который некуда деть и от которого некуда сбежать, ей становится дурно. Кажется, всë тело вибрирует от волнения, и это больше, чем она может вынести.

Анна ловит экипаж и просит отвести ее в Захарьевский переулок.

* * *

— А вы не торопились, Анна Владимировна, проведать раненого врага, — усмехается Архаров, открывая ей дверь.

Она тут же упирается взглядом в щегольской платок на его шее, потом разглядывает цвет лица — здоровый, и только потом отмахивается как можно небрежнее:

— Так Феофан сказал — царапина.

— Черствая вы особа, — шутливо жалуется он, помогая ей снять пальто. — Черствая, но исполнительная.

— Прошу прощения?

— Не вы ли мне обещали, что если я выживу, то мы с вами забудем о благоразумии? Я свою часть сделки выполнил.

Она резко разворачивается к нему, кладет руку на самое его сердце — суматошное.

— Саш, — просит сбивчиво, — скажи мне, что я заслуживаю хоть какого-то уважения.

— Безусловно, — без малейшей заминки подтверждает он.

— Скажи, что ты правда желаешь меня.

— Недопустимо сильно.

Анна не знает, что она сейчас делает, — разрушает их обоих или пытается уцелеть сама. Понимает только, что ей невыносима жизнь, где все ее ходы расписаны наперед. Ведь даже поезда порой сходят с рельс, не то что живые люди.

Кровь разгоняется, горячеет, и стылая каторжная стужа отступает перед этой волной.

Этой волной ее качает вперед — и Анна целует Архарова, давая