Фантастика 2026-90 - Василий Седой

есть: не может быть ни одной достойной причины, по которой ты спуталась с этой преступной шайкой. Кажется, ты не нуждалась в деньгах, у тебя было образование, имя, положение. Нет слов, чтобы выразить мое глубокое разочарование, но я не намерен обсуждать прошлое, это бессмысленно. Поэтому садись за стол, и мы поговорим о твоем будущем.

Анна переводит дух, старается двигаться без суеты, однако от облегчения тело ее плохо слушается. Самое страшное миновало: если отец обещал больше не возвращаться к ее прегрешениям — стало быть, и правда эта тема больше не поднимется. Она легко отделалась.

Обед накрыт по обыкновению простой и полезный: куриный суп, отварная рыба, ломтики свеклы с хреном, ржаной хлеб. Кажется, за годы ее отсутствия отец стал еще бóльшим аскетом, чем прежде.

— Мое будущее выглядит понятным, — тихо произносит Анна, голос плохо ее слушается. — Хорошо служить в полиции, чтобы однажды вернуть себе паспорт.

— Сложно поверить, что Архарову удастся усмирить твой нрав, — скептически произносит он. — К сожалению, материнская кровь в тебе слишком сильна, она подталкивает тебя к разного рода безрассудствам.

— Александр Дмитриевич ловко чередует кнут и пряник, — отрешенно сообщает она. — Могу тебя заверить, что твердо намерена вести себя достойно.

Некоторые особо бесстыдные отрывки прошлой ночи касаются ее щек, и Анна торопливо тянется за чашкой компота. Прямо сейчас она очень довольна тем, что прячет за пазухой такой огромный грязный секрет, — это позволяет ей чувствовать себя не слишком подавленной. Так в паровых машинах предусматривают клапаны — чтобы не рвануло.

Она справится с этим обедом, потому что точно знает: подчиненное, виноватое положение, которое приходится занимать перед отцом, не вся ее суть. Есть в ней что-то еще, кроме раскаяния и покаяния.

Впрочем, отец скорее всего прав: эта неистребимая греховность может быть единственным наследством от матери.

— Ты вернешься домой? — спрашивает он.

— Нет, — довольно твердо отвечает она и настороженно замирает. Что последует? Возражения? Приказы? Равнодушие? — Я снимаю угол у хорошего человека, мне там хорошо.

— Нашла компанию себе по нутру? Бывшая сиделица и отец сидельца, — он выбирает насмешку.

— Ты тоже отец поднадзорной, — как можно спокойнее напоминает она.

— Верно, — усмехается он. — Но не думай, что Аристова так легко спихнуть в канаву. За эти годы было много тех, кто поверил в мое окончательное падение и пожелал урвать свой кусок… Но я не смирился, нет, не смирился, — в нем пробуждается та страсть, которая привела его однажды к вершине. В глазах появляется нервический блеск, а голос приобретает стальной оттенок. — На неделе, Аня, у меня назначена аудиенция у Его Императорского Величества. Вот увидишь, я верну всё свое сторицей.

Она невольно улыбается, горький ледяной ком в груди начинает таять. Таким — увлеченным, немного сумасшедшим — Анна всегда невозможно любила отца.

— Стало быть, у тебя такие же цели, как и у меня. Вернуть то, что ты потерял. Это забавно.

У него чуть подрагивают уголки губ, что означает скрытую улыбку и раздражение из-за этой улыбки.

— Жизнь — это взлеты и падения. — Он философски пожимает плечами. — Отлучить меня от военных заказов оказалось проще, чем найти другого инженера, способного отвечать вызовам времени. Все эти годы они выезжали на моих прежних разработках, но я готов предложить нечто принципиально новое… Государю придется выслушать меня, несмотря на всю возню вокруг этой кормушки. И вот что меня огорчает, Аня: на своем месте в полиции ты погрязнешь в рутине. Будешь снова и снова возиться со взломанными сейфами, пока твой ум не сточится от скуки.

— Покамест скука мне не грозит. Ты же знаешь, папа, что я не способна к изобретательству.

— Ты понятия не имеешь, на что способна, а на что нет, — вспыхивает он. — Столько лет спустить попусту, это невосполнимая утрата…

Отец стискивает зубы, и гнев проступает на его лице стиснутыми желваками, неровными красными пятнами.

— Пустое, всë пустое, — бормочет он, пытаясь успокоиться. — Что толку ворошить… Мне иногда кажется, что у меня сердце разорвется от обиды, — вдруг жалуется он, комкая салфетку. — Тебе уже почти тридцать, Аня, и посмотри на себя. Живешь у чужих людей, служишь младшим механиком, я уж не говорю о собственной семье… Невыносимо.

Она опускает глаза, не в силах смотреть сейчас на него. Пожалуй, таким жалким ей довелось видеть его лишь однажды — после побега мамы. Тогда она ненавидела предательницу, но и сама ранила отца не легче, а может, даже глубже.

— Постарайся, по крайней мере, служить хорошо и выбраться из полицейского болота побыстрее, — требует он глухо.

— Конечно, — поспешно обещает она.

— И вернись домой.

— Папа, нет.

Он вскидывает голову, а вена над правым глазом набухает. Но отец только спрашивает:

— Почему?

Она могла бы сказать ему, что ни один узник добровольно не вернется в темницу. Но это бы только опрокинуло их в далекое прошлое, к невнятной записке и пустым маминым комнатам.

— Твое предложение запоздало, — это тоже безжалостность, просто иного рода. — Теперь моя жизнь неплохо устроена, и я не хочу ее менять.

— Ты всегда знала, где меня найти, — указывает он. — Тебе было достаточно лишь постучать в эту дверь.

— А вот моя гордыня — это твоя заслуга, папа.

Он фыркает, крайне недовольный, но будто бы и польщенный, сдается:

— Поступай как знаешь. Воспитывать тебя уже поздно.

Они замолкают, вдруг увлекшись обедом.

— Ты сменил повара? — без особого интереса спрашивает она.

— Вовсе от него отказался. Мне стряпает экономка. К чему держать много прислуги в пустом доме?

Анна притворяется, что не слышит укора, и меняет тему:

— Скажи мне вот что: деньги, которые я получила от графа Данилевского, — тоже твои?

— Какие деньги?

Анна достаточно знает отца, чтобы заподозрить его в лукавстве. Значит, и правда награда за работу. Хоть что-то.

— Просто деньги, — бормочет она. Такие низменные вещи отца мало интересуют, он уже погружен в свои размышления.

За открытыми настежь дверями слышатся мужские голоса, быстрые шаги — и в столовую влетает пожилой мужчина: цигейковая шапка лихо сбита на одно ухо, в руках объемный саквояж, а таких пелерин в Петербурге этой зимой не носят.

Он невысок, приятно округл, румян и явно взволнован.

— Владимир Петрович, уж не обессудьте,