Фантастика 2026-93 - Иван Басловяк

менее жуткий оркестр. Стоны. Глухие, протяжные, полные боли и отчаяния. Чей-то сдавленный плач. Резкие, отрывистые команды. Скрип и лязг металла, тяжелое, прерывистое дыхание. Воздух был густым и сладковатым — знакомый тошнотворный коктейль из пороха, крови и смерти.

Я лежал на чем-то жестком и холодном. Гравии? Нет, железе. Меня трясло и качало. От слабости, от усталости. Поезд. Мы все еще в поезде.

— Эй, ты! Живой? — хриплый голос прозвучал прямо над ухом, и чья-то рука грубо встряхнула меня за плечо.

Я с трудом разлепил веки. Мир плыл, но постепенно обретал формы. Надо мной склонилось закопченное, исцарапанное лицо капитана Иволгина. Его мундир был разорван в клочья, одна рука перевязана окровавленным платком, но в его глазах, уставших и воспаленных, горела прежняя стальная решимость. И… горечь. Глубокая, неподдельная горечь.

— Дышишь, и ладно, — крякнул он, видя, что я пришел в себя. — Лежи пока. Нашел тебя в куче… Думал, помер уже.

Он отступил, и я смог окинуть взглядом помещение. Мы были в тамбуре между вагонами. Вокруг, прислонившись к стенам, сидели и лежали другие выжившие. Кто-то молча смотрел в пустоту, кто-то тихо стонал, зажимая рану. Через открытую дверь был виден кусок насыпи, усеянной обломками и темными, неподвижными силуэтами. Нападение было отбито. Ценой чудовищных потерь.

Люди, те, кто еще мог держаться на ногах, копошились снаружи. Слышались приглушенные голоса, скрежет. Я приподнялся на локте, чтобы посмотреть. Уцелевшие машинисты и несколько пассажиров, среди которых был и тот самый запомнившийся мне дед, работали, расчищая путь. Они использовали слабую, бытовую магию — кто-то приподнимал обломки ветром, кто-то пытался сварить вмятины на рельсах простым плетением огня. Это было жалко и героически одновременно. Разбитые, обгоревшие вагоны сталкивали с насыпи под откос. Уцелевшие, чудом удержавшиеся на рельсах, цепляли к чудом сохранившемуся локомотиву. Вагонов осталось меньше трети. Но и людей тоже было гораздо меньше.

— Сидорова нет, — вдруг отрубил Иволгин, глядя куда-то в сторону, где валялись остатки того самого мертвяка, что «съел» купца. — Черт знает что… Его не просто убили. Его… сожрали. На моих глазах. А он нас всех, можно сказать, спас. Без него с теми тварями… — он махнул рукой, не в силах договорить.

Во мне что-то екнуло. Не совесть. Скорее, холодное удовлетворение от хорошо сыгранной роли. Легенда умерла героической смертью. Теперь она не вызовет вопросов.

— Ладно, валяться тут нечего, — Иволгин снова наклонился ко мне. — Вставай, если можешь. Толку с лежачего. Мое купе уцелело, окно выбито, но ехать можно. Прошелся по вагонам, мест свободных много… — в его голосе прозвучала непроизвольная дрожь. Он имел в виду, что прежние пассажиры, занимавшие эти места, мертвы.

Он помог мне подняться. Ноги подкашивались, все тело гудело одной сплошной болью, но я был жив и, в основном, цел. Иволгин, кряхтя, почти втащил меня в знакомый вагон и толкнул в дверь моего бывшего купе.

Внутри было холодно от сквозняка из разбитого окна. София сидела на своей полке, вся съежившись, и тихо, безутешно плакала, уткнувшись лицом в подушку. Ее плечи вздрагивали. Бабушка Нана сидела рядом, прямая и негнущаяся, как всегда, но ее рука лежала на спине внучки, а сама она смотрела в тусклое стекло, и по ее морщинистой щеке медленно скатывалась одна-единственная слеза. Они оплакивали его. Простого купца. Человека, который стал для них опорой в этом аду.

Иволгин тяжело вздохнул.

— Вот… Новые соседи. Этот… Как тебя? — он посмотрел на меня.

Мозг, затуманенный болью и усталостью, заработал с привычной скоростью. Артемий Сидоров мертв. Мне нужна новая легенда. Простая, незапоминающаяся. И главное — мне нужно сойти с этого поезда при первой же возможности. На ближайшей станции начнется опрос выживших, составление списков, возможно, даже приедет кто-то из местных властей или из Тайного Приказа. Мне нельзя попасть в эти отчеты. Ни под каким видом.

— Черемушкин, — выдавил я, сделав свое лицо максимально пустым и вымученно-болезненным. — Александр Александрович. Чиновник… из канцелярии. Ехал в командировку.

Иволгин кивнул, ему было все равно. Его мысли были там, на насыпи, с тем, кого он считал погибшим героем.

— Ну, устраивайся, Александр Александрович. Места хватит. До ближайшей станции часа четыре-пять, не меньше. Там подлатаемся, может, другой поезд подождем.

Он имел в виду, что этот состав, вероятно, дальше не пойдет. И это было мне на руку. Я кивнул, изобразив слабую благодарность, и, не глядя на плачущую Софию и суровую Нану, полез на верхнюю полку — ту самую, где недавно лежал купец Сидоров. Тело скрипело, каждое движение отзывалось пронзительной болью в перегруженных мышцах и потревоженных ранах.

Я упал на жесткий матрас лицом вниз. До ближайшей станции — пять часов. Пять часов, чтобы хоть немного восстановить силы. Пять часов, чтобы исчезнуть. Я сойду там. Скажу, что мне нужно к местному врачу, что меня встретят. А сам растворюсь в толпе и найду другой способ добраться до Грузии. Хотя нет — надо выйти чуть раньше. Поезд будут встречать, допрашивать выживших, а мне это не нужно. Хотя это будет сложнее и дольше, но безопаснее.

Лезть в разговоры, в расспросы, в это общее горе мне было категорически нельзя. Каждая лишняя секунда внимания ко мне была риском.

Я закрыл глаза, отгородившись от стонов снаружи, от тихого плача Софии, от тяжелого дыхания Иволгина. Я сосредоточился на одном — на сне. На том, чтобы выключиться и дать телу хоть кроху отдыха. Сквозь туман усталости я чувствовал, как что-то внутри меня изменилось. Стало прочнее, острее, опаснее. Осколки силы поверженных Высших, как предсказывало чутье, стали моими. Но расплачиваться за это пришлось сейчас — полным, животным истощением.

Не вдаваясь больше ни в какие мысли, не обращая внимания ни на что, я провалился в сон. Глухой, беспробудный, как в могилу. Впереди был долгий и опасный путь к султану. А этот эпизод с поездом и мертвяками должен был остаться позади. Как страшный, но забытый сон.

Проснулся я часа через четыре — поезд мирно спал. Сквозь окно, обшитое пленкой, защищающей от ветра, смутно виднелись проносящиеся мимо нас деревья. И лишь тихое бормотание разрушало кратковременную идиллию. Повернувшись, я увидел Софью, что пустым взглядом смотрела в окно и шептала, как заведенная:

— Не выйду. Я за него не выйду. Ничтожество. Умру, руки на себя наложу, но не выйду. В окно выброшусь. Вот сейчас встану и прыгну…

Так, ее надо спасать, иначе как бы до греха не дошло. Что-то нехорошее творится у нее в душе. Но как? Не умею я особо-то девушек утешать.

— … Вот Сидоров был герой.