Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

Шлюха?» – повторил Вова и за один шаг приблизился вплотную. Огромный, потный, он навис и схватил тебя за волосы сзади, прямо над шеей, насильно запрокинул твое лицо. Если бы он не держал тебя, ты бы, наверное, упала: ноги были слишком слабы, чтобы вынести столько страха. Ты окаменела у него в руке, скованная собственными мышцами. «Отвечай, – цедил он, – кто приносит тебе жрать?» Чтобы ответить, надо было вдохнуть, но ты не могла и только смотрела на него, а глаза лезли из орбит. «Кто-то еще тебя ебет? Говори!» Он слегка приподнял тебя за волосы и встряхнул, протолкнув застрявший выдох. «Нет». «Врешь, – усмехнулся он. – Откуда тогда это все?» Неясно, как ты подняла руку и коснулась его кулака, сжимавшего твои волосы. Так задыхающийся хватается за горло. Если бы он не отпустил тебя, ты бы умерла уже тогда. Но Вова разжал руку, и ты рухнула на тахту, свернулась в клубок, поджав колени к подбородку. Он нависал и требовал: «Говори!» Ты несколько раз со свистом вдохнула. «Я работаю», – выдавила ты. «Где ты работаешь?» – «На почте. Мою полы». Ты очень хотела, чтобы теперь он успокоился, остыл, пусть бы сделал то, зачем пришел. Только не бил бы и побыстрее убрался вон. Но он снова схватил тебя, на этот раз уже не за волосы, а прямо за шею, посадил рывком, наклонился так, что его лицо оказалось ровно напротив твоих глаз, и спросил: «А кто разрешал?» Ты молчала, только свистело, как и прежде, в твоем предательском горле. «Кто разрешал, я спрашиваю?» Ответить было нечего. «Ты что же, сучка?» Свободной рукой он сбросил твои ступни с тахты, чуть потянулся до стола, взял оттуда кухонный нож с черной пластиковой ручкой, немного сколотой у самого лезвия, перехватил тебя за шею спереди и давил, пока ты не уперлась головой в батарею. Сам встал коленом на край тахты, кончиком ножа подцепил твою футболку и резко дернул вверх. Ножи у тебя всегда были острыми, так приучил отец. Ткань распоролась, Вова окинул взглядом твою голую грудь. Его возбуждение заискрило в тяжелом, плотном воздухе. Снова всколыхнулась надежда, что теперь он наконец-то отложит нож и будет делать отвратительное, но привычное. Тут Вова приставил острие к твоей груди слева. Из-за его руки на шее было не видно, что он делает, но ты почувствовала жгучую боль и поняла, что тебя убивают.

И стало так легко, как не было давно. С детства, где ты, трехлетняя, шла с мамой по улице и крепко держалась за ее родную ладонь. Там мир вокруг был теплым и надежным. Умей ты тогда облекать жизнь в слова, ты назвала бы это счастьем. Теперь же тело твое обмякло, расслабилось, разжалось, ты даже описалась, но не почувствовала этого. В смерти облегчение. И свобода. Не нужно выживать, и думать, и терпеть, а можно просто умереть целиком и насовсем. И не бояться. Ты очень устала бояться. Теперь, когда самое страшное случилось, бояться стало нечего.

Ты бы так и умерла там на тахте с миром в душе, но твой ангел-хранитель, очевидно, предпочел другой расклад. Ты уже прикрыла глаза, но этот херувим-недоучка дернулся и заорал, заверещал громко и пронзительно, как вопит поросенок, как вопит любой детеныш, зная, что это его последний крик. Вовина рука дрогнула, нож резанул по груди вверх, к плечу. Быть может, ты толкнула его руку, может, сама отпрянула, но, оставив один надрез, нож зацепил тебя еще раз, правее. Вторая рана пересекла первую и кончилась у подмышки. Ты ударилась затылком о батарею и несколько секунд не понимала, что происходит. Вовины круглые глаза с расширенными зрачками таращились тебе в плечо. С плеча стекала, пачкая застиранное белье, кровь. Вовино лицо исказила гримаса ужаса, он отпрянул, обернулся вокруг, схватил со спинки стула лохматое, в дырах и нитях кухонное полотенце и швырнул в тебя, как швыряют кусок хлеба в разъяренную собаку, чтобы та отстала. И сбежал.

Несколько дней его не было. Вероятно, он приходил и наблюдал за домом или окнами. В первый раз ты заметила его поздно вечером после работы у почты. Рыжая маршрутка, припаркованная под деревьями, заурчала, включились фары, и она медленно поехала вдоль бордюра в десяти шагах позади, пока ты не свернула в парк, срезая дорогу. На следующий день он пришел как ни в чем не бывало в обычное свое время и даже в хорошем настроении. Пока раны заживали, он намеренно лапал тебя за грудь, сжимал и возбуждался оттого, что причиняет боль. Он повторял, что теперь ты уродина и ни одному мужику не нужна такая баба. В следующий раз он обещал изрезать тебе лицо.

Ольга медленно выпила стакан воды. После каждого глотка она глубоко вдыхала и выдыхала. Закрыла файл с «Энергией». Потом широко расписалась на всех полосах завтрашнего номера: «В печать. Гл. ред. Потапова». Набрала типографию, попросила подождать еще полчаса и с особым удовлетворением сослалась на личное распоряжение мэра.

Некоторое время после Ольга думала, что напугать человека, который уже однажды умер, невозможно. Разве есть что-то страшнее смерти? Но узнать это ей довелось довольно скоро. Всего лишь через несколько месяцев.

…Как-то раз Иришка, с которой вы общались все меньше и реже, подошла сразу после звонка с последнего урока. Сказала, что ей очень надо перекантоваться где-то до утра. Спросила: «Можно я у тебя сегодня заночую?» Ты была совсем не против, правда, ужасно торопилась на редакционное задание, потом еще написать статью, сделать уроки (ты тогда уже готовилась поступать на журфак), а к девяти вечера убирать почтовое отделение в Меховой слободке. «А еще будет Вова…» Иришка про Вову знала давно и считала, что ты не понимаешь своего счастья. Взрослый мужик мог бы покупать все, что захочешь, если правильно себя поставить, говорила Иришка. Приходил Вова примерно к одиннадцати, после смены, уходил не позже полуночи: исполнял свой коронный номер и валил под бочок к жене. Ты уже не боялась его, как раньше, но скандалы с ним отнимали силы, к тому же бил он больно, до синяков. Кто знает, что случится, если Вова застанет Иришку? Мозг быстро и услужливо предложил удобный всем выход: «Приходи, только часов в двенадцать, хорошо?» Иришка тогда помялась, как будто хотела что-то добавить, но сказала только: «Заметано, к двенадцати». И так и не пришла в ту ночь. И никогда больше никуда не пришла.

Ольга внесла последние правки, приложила к статье фотографию, которую так хотел мэр, и отправила на верстку.