Беглый в Гаване 5 - Азк

Алёна молча провела пальцами по ткани. Это был тот редкий момент, когда женщина не торопится улыбаться, потому что сначала проверяет — не фальшь ли.

— Кубинский? — спросила она тихо.

— Кубинский, — кивнул Щеглов. — Инна, вот его жена выбирала. — Он ткнул в меня пальцем. — Я бы… я бы выбрал хуже.

Она улыбнулась — уже по-настоящему, без служебной «стюардессной» маски.

— Тогда передай Инне спасибо, — сказала она. — И… тебе тоже.

Щеглов будто выпрямился на сантиметр выше.

— Я… думал, тебе подойдёт, — сказал он. — Ты когда в нём… ну… ты красивая и так. Просто это… — он запнулся и вдруг добавил совсем честно: — Это чтобы ты помнила, что я здесь не зря.

Алёна посмотрела на него внимательно. Потом положила свёрток обратно в пакет и чуть ближе подошла.

— Я и так помню, — сказала она. — Но это всё равно приятно.

Она быстро, почти незаметно коснулась губами его щеки — не поцелуй, а отметка: «принято». И сразу отступила на полшага, будто вспомнила, что вокруг всегда есть чужие глаза.

А они действительно были.

Алёна уже снова стала стюардессой: собранной, аккуратной, с той самой улыбкой, которую можно показывать и начальству, и пассажиру.

— Вам лучше ехать, — сказала она мне очень тихо. — Спасибо огромное за подарки.

— Понял, — согласился я. — Тогда я Александра оставляю…

Щеглов кивнул, сжал дипломат, будто хотел втиснуть туда весь этот вечер, и повернулся к Алене.

Я пошел назад по дорожке. Пальмы шуршали, море гудело в темноте.

Сел в машину молча. Только когда я завёл двигатель, услышал:

— Спасибо, Костя.

— Не мне, — сказал я. — Тебе самому. Ты сегодня сделал всё правильно.

«Эмоциональный фон объекта „Щеглов“ стабилизирован, — сообщил „Друг“. — Вероятность импульсивных действий снижена.»

Я усмехнулся, и поехал обратно в тёплую, шумную ночь Гаваны — туда, где праздник ещё пытались отвоевать у службы хотя бы на несколько часов.

* * *

Для генерала… тут сложнее.

Инна долго крутила в руках коробочку с аккуратно сложенной вещью, которую я сделал «между делом»: тонкий, почти невесомый ремешок для часов, но сделанный так, чтобы не натирал кожу и не пах потом в жаре. Мелочь, но Филипп Иванович любил вещи, которые работают.

— Ты уверен? — спросила Инна. — Он заметит?

— Он заметит, — сказал я. — Он всегда замечает то, что сделано без понтов.

* * *

К Филиппу Ивановичу мы зашли ближе к вечеру. У него в кабинете пахло кофе, табаком и чем-то бумажным — как будто сами папки выделяли свой запах, когда их много. Окно было приоткрыто, и с улицы тянуло морем. На столе лежала карта — как всегда. Даже в праздник он держал мир разложенным по квадратикам.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая головы. Потом всё-таки поднял. — С наступающим.

Инна улыбнулась.

— Филипп Иванович, — сказала она, — вам от нас.

Я протянул коробочку. Генерал открыл её без спешки, посмотрел на ремешок и кивнул, словно отметил пункт в списке.

— Хорошо, — сказал он. — Вещь.

Я понял, что это у него и есть «спасибо».

Он посмотрел на нас обоих — внимательно, как на людей, которых он бережёт по-своему.

— Год был… интересный, — сказал он.

— Это вы мягко, — ответил я.

Генерал усмехнулся.

— Мы закрыли одну дырку, — сказал он. — И открыли другую дверь. Это редко бывает.

«Уточнение, — добавил для нас обеих „Друг“. — Вероятность повторной атаки со стороны конкурентов: высокая. Но ресурс влияния теперь перераспределён в нашу пользу.»

«Даже „Друг“ сегодня умничает, — сказал я, чтобы немного разрядить обстановку.»

«Пусть умничает, — сказал он. — Главное — пусть не теряет чувство меры.»

Он встал, подошёл к шкафу и достал оттуда бутылку рома.

— Сегодня, — сказал он, — мы позволим себе один тост. И всё. Завтра снова работа.

Инна подняла бровь:

— Один тост? На Кубе?

— Один, — подтвердил генерал. — У меня дисциплина, у вас — здоровье. И у всех нас — жизнь.

Он разлил по маленьким стаканам. Ром пах карамелью и дубом, и от одного запаха становилось теплее, чем от вентилятора.

— За что? — спросил я.

Филипп Иванович посмотрел на окно, на тёмную линию пальм и далёкие огни.

— За то, — сказал он, — что мы не стали такими же, как те, с кем боремся. Пока.

Мы выпили. И он действительно ограничился одним — как человек, который может позволить себе праздник, но не может позволить себе слабость.

* * *

Домой мы вернулись, когда город уже жил нарастающим шумом.

Кто-то в нашем переулке включил музыку громче, чем нужно. В соседнем дворе, на касе Щеглова и Иванихина раздался хлопок — или петарда, или просто уронили что-то тяжёлое, но все засмеялись, как будто это было так и задумано.

Инна поставила на стол простую еду — то, что удалось собрать: рис, кусок мяса, фрукты. И главное — мы сделали свою версию праздничного напитка: без алкоголя, с лёгким сахаром и электролитами. Не потому что «спорт», а потому что так спокойнее.

— Ты всё равно не умеешь выключаться, — сказала Инна, ставя стаканы.

— Я умею, — ответил я. — Просто редко.

Она посмотрела на меня и вдруг смягчилась.

— Тогда выключись хоть на час, — сказала она. — Не ради меня. Ради себя.

Мы сели за стол. И я впервые за долгое время почувствовал простую вещь: тишина не всегда означает угрозу. Иногда она означает, что рядом есть человек, который держит твою спину.

* * *

Звонок в Минск прошел с первого раза — и это было почти чудо. Связь шла с задержкой, голос ее матери был чуть металлический, но живой. Она спросила тысячу бытовых вещей: «как Инна, как здоровье, что едите, что с работой», — и в этих вопросах было больше любви, чем в любых поздравлениях.

Потом Инна говорила со своей мамой отдельно — я слышал её голос из другой комнаты: мягкий, тёплый, чуть виноватый. Такие разговоры всегда чуть виноватые, потому что расстояние — это тоже долг.

Я подождал, пока она закончит, и тут же подошёл к телефону. Трубка была тёплая — от Инны. В коридоре гудел вентилятор, откуда-то тянуло кофе и лёгкой сладостью — Инна прятала на столе редкую для Кубы банку сгущёнки «на Новый год». За окном хлопнула дверца машины, вдалеке коротко залаяла собака.

«„Друг“, соединишь? — спросил я мысленно, уже зная ответ.»

«Линия на Минск перегружена, но на Гомель есть окно. Я подниму канал через посольский коммутатор. Готовься: будет задержка и „щелчки“, ровно сообщил он.»

Щёлкнуло так, будто кто-то на другом