Речной Князь - Тимофей Афаэль

грязным пальцем. В кузнице повисла неловкая пауза. Мы так увлеклись ковкой, цветами побежалости и подгонкой железного замка, что напрочь забыли про самое главное. Из чего ее делать? Обычная веревка тут не пойдет — стальная дуга порвет ее в клочья при первом же спуске.

Плотник окинул нас с Микулой насмешливым взглядом, безошибочно прочитав растерянность на наших лицах.

— Ковали, мать вашу. Железа наворотили страшного, а стрелять чем собрались? Пальцем болт толкать?

Он сходил на улицу и вернулся, а потом бросил рядом с самострелом туго сплетенную тетиву из льняных нитей, плотно обмотанную по центру суровой ниткой и пропитанную воском.

— Полдня плел и варил, — буркнул Дубина, поймав мой взгляд. — Знал же, что вы, железные лбы, за своим горном про нее забудете.

— Спас, Дубина, — честно сказал я, забирая тетиву. Она оказалась плотная, жесткая, почти как деревянная. — То, что надо.

К полудню на верстаке лежал грубый самострел.

Я провел ладонью по прикладу.

— Спасибо, мужики, — сказал я искренне. — Вы сделали отличную работу.

Микула устало отмахнулся:

— Ты придумал. Мы только молотками махали.

— Посмотрим, как оно стреляет, — буркнул Дубина, но в глазах его горел азарт.

— Сейчас и узнаем, — ответил я.

Я должен был проверить его сам. До того, как показывать Атаману. Если сталь лопнет — пусть лучше в моих руках, здесь, а не на глазах у всей ватаги.

Я взял широкий кожаный пояс с железным двойным крюком. Туго затянул на поясе. Взял самострел. Вставил ногу в стремя. Наклонился, накинул крюк на толстую тетиву и потянул вверх, работая спиной и ногами.

Сначала показалось — дохлый номер. Сталь стояла насмерть, словно я пытался сдвинуть с места скалу. Мышцы на бедрах тут же задрожали от напряжения, в пояснице угрожающе стрельнуло. У стены презрительно хмыкнул Волк. Он ждал, что я сейчас просто пупок развяжу или кишки выплюну. Массы во мне не было, один костяк да жилы.

Я стиснул зубы так, что они скрипнули, выдохнул весь воздух из легких и рванул вверх всем своим скудным весом, откидываясь назад. Сухожилия натянулись до звона, перед глазами поплыли темные круги. Казалось, позвоночник сейчас просто хрустнет пополам.

Тетива пошла с жутким натужным скрипом гнущегося железа и треском дерева. Стальная дуга нехотя поддавалась, накапливая внутри себя чудовищную энергию. Я тянул, пока в глазах не потемнело окончательно.

Клац!

Короткий конец спускового рычага мертво заскочил в паз «ореха». Тетива зафиксировалась.

— Во дура-то! — уважительно протянул Микула. — Ну если уж худой Ярик смог, то мужики справятся.

Я взял короткий болт, который выстругал Дубина для пробы. Вложил в желоб.

Поднял оружие, упер приклад в плечо. Прицелился в дальнюю стену кузницы, в толстое бревно.

В кузнице повисла тишина — все замерли.

Я нажал на рычаг.

ДЗЫНЬ!

Дуга распрямилась, швырнув болт. Свист — и глухой, смачный удар. Болт вошел в бревно почти на пол ладони.

Микула подошёл к стене, ухватился за торчащий хвостик. Дёрнул. Ещё раз. Уперся сапогом в стену и потянул на себя всем весом. Болт даже не шелохнулся, засел намертво. Кузнец с досады рванул его вбок — толстое древко громко хрустнуло и сломалось, оставив в бревне занозистый огрызок.

— Леший побери… — выдохнул кузнец. — Эта дура пробьет щит. К гадалке не ходи.

— Или кольчугу, — добавил Дубина, глядя на дыру в стене. — Если болт будет с граненым жалом.

— У меня есть таких пяток, — Микула завозился, отыскивая бронебойные наконечники в своих запасах.

Я выдохнул и обернулся глянуть на Волка. Он стоял у двери и лицо его было непроницаемым, но глаза…

Насмешки в них уже не было видно. Опытный убийца только что увидел смерть и сильно заинтересовался.

— Пора, — сказал я. — Атаман ждет.

— Я с тобой, — Микула вытер грязные руки о фартук. — Хочу видеть их рожи.

— И я, — поддакнул Дубина.

Мы вышли из кузницы процессией. Я с оружием, мастера по бокам, Волк — мрачной тенью за спиной.

Ватага знала об уговоре, и весть о том, что Кормчий вышел из кузницы, разлетелась мгновенно. Люди стекались к пятаку, провожая нас взглядами. Я шёл к избе Атамана, глядя только вперёд. Тяжесть самострела в руке придавала уверенности.

Когда пришли Бурилом уже ждал на крыльце. Рядом — Щукарь и десяток старших бойцов.

Я остановился в пяти шагах.

— Срок вышел, Атаман, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Оружие готово.

Атаман окинул взглядом самострел в моих руках, потом посмотрел мне в глаза:

— Слова, Кормчий. Покажи дело.

Я кивнул:

— Щит ставьте какой не жалко.

Атаман махнул рукой. Двое дружинников вынесли старый, посеченный в боях, но крепкий щит. Его установили, подперев кольями.

Толпа сомкнулась кольцом, затаив дыхание. Стало тихо, только речной ветер шумел в соснах да брехала собака.

Я вставил сапог в стремя. Наклонился. Зацепил стальной крюк за тетиву и выпрямился одним слитным рывком, вкладывая в движение всю силу ног и спины. Лицо обдало жаром, мышцы взвыли от натуги. Ещё раз это упражнение точно не потяну…

Клац!

Тетива запрыгнула в замок. По толпе прошел шепоток — ворот крутить не нужно, но силища для такого натяга требовалась дурная.

Дубина протянул мне болт с граненым наконечником, похожим на долото.

Я вложил смерть в деревянный желоб. Вскинул приклад к плечу. Совместил наконечник болта с центром щита, беря чуть выше с поправкой на дистанцию.

Волк стоял рядом с Атаманом, не отрывая взгляда от моих рук. Атаман подался вперед.

Я задержал дыхание и плавно, с силой прижал длинный рычаг к ложу.

КЛАЦ!

Резкий, сухой лязг.

ВЖ-Ж-ЖУХ!

Короткий болт смазался в воздухе, исчезнув из виду.

ТРАК!

Звук удара был таким, словно кто-то с размаху вогнал топор в сухое полено. Щит на кольях дернулся, подпрыгнул, и с грохотом завалился набок.

Глава 29

Мертвым — покой, а живым — война, Чаша судьбы выпита до дна.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Оглушительный треск разорвал тишину. Щит от удара соскочил с кольев, крутанулся и шлепнулся на землю.

Толпа ахнула единым выдохом, полным потрясения.

Двое дружинников сорвались с места, подбежали к мишени. Один заглянул за обратную сторону щита и, обернувшись, заорал, размахивая руками:

— Насквозь! Пробил! Жало на ладонь вышло!

Народ загомонил ещё громче. «Черная кость» так вообще восторженно и зло заорала. Гнус захлопал в ладоши, Рыжий засвистел в два пальца. Гребцы толкали друг друга локтями, скалясь: их Кормчий, их «малёк» утер нос зазнавшейся элите. Доказал, что его слова — не пустой звук.

«Белая кость» молчала. Старшие бойцы смотрели на пробитый щит с мрачным недоверием.