Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

– Нет. Если и знала когда-нибудь, то забыла и очень этому рада. Не хочу ее больше помнить, да и ей самой этого тоже не хочется. Уж это-то я о ней помню. Хочешь, я тебе снова спою?

– Нет, – ответил я, ничуть не погрешив против истины.

– Тогда постараюсь забыть эту песню.

Погружаясь в сон, я услышал (а может, мне это просто почудилось), как она продолжила:

– …и воду забыть, и подводную женщину, и лодки с людьми под водой. Потому и не стала есть твою рыбу. Не хочу, не хочу больше есть ни рыбы, ни мяса утопленников… Мальчишка ведь принесет нам что-нибудь поесть?

Возможно, я ответил на это невнятным мычанием, но точно не помню – ведь сколько времени с тех пор прошло.

– А по-моему, нет. Сам съест все, а к нам вернется с пустыми руками.

Что ж, в этом она ничуть не ошиблась.

Помню, впервые за ту ночь погружаясь в крепкий, глубокий сон, я подумал, что Взморник забывает богиню, которую звала Матушкой, поскольку Крайт (его она называла просто «мальчишкой») намеревался звать ее «маменькой». Что на борту шлюпа есть место лишь одной матери, а если так, принадлежит оно Взморник.

Место жены в моей жизни также имелось только одно. Сквозь муть в слипающихся глазах я увидел тебя, Крапива, бедняжка моя, меркнущей, меркнущей, погружаясь в прозрачную синюю воду, будто тот молоток, что я держал на шлюпе, но в один прекрасный день уронил за борт и глядел, как он тонет, увлекаемый железной головкой книзу, а деревянной рукоятью кверху, становится все меньше и меньше, утрачивает четкость очертаний, навек поглощаемый морскими водами. В то время моя любовь к тебе, словно рыболовная леса, тончайшая, незримая нить, вытравливалась кубит за кубитом, фатом за фатомом, пока не придет час вновь вытянуть тебя на поверхность.

Ты обижаешься? Ничуть тебя в том не виню. Вот ты – ты обвиняй меня, сколько пожелаешь, и чем сильнее, тем сильнее я буду рад. Позволь лишь сказать однажды и навсегда, что песня, перенятая Взморник от морской богини, отнюдь не околдовала меня, не лишила рассудка. Воспламенила? Да, разумеется. Но не околдовала неодолимо. Я мог бы встать и уйти. Да, в таком случае ингум увидел бы мое восставшее мужское достоинство, стал бы свидетелем моих мук и высмеял бы меня, избрав для насмешек самый подходящий, на его взгляд, момент… но все это пустяки. Сущие пустяки.

Еще я мог бы, зажав Взморник рот ладонью, заставить ее замолчать. Разумеется, осрамился бы, так как сам же грозил ей побоями, если откажется петь для меня, однако я вон сколько раз в том или сем смысле выставлял себя на позор, и ничего – хуже вовсе не стал…

А вот после этого стал, и намного. Намного.

И вот о чем еще должен тебе рассказать: ко мне, сделав вид, будто уверена, что я посылал за ней, пришла Чанди, отчего я вынужден прервать сию сбивчивую, бессвязную повесть, мало-помалу превращающуюся в письмо к тебе, дабы уговорить ее уйти.

* * *

Не помню, когда в последний раз брался за перо. До большой бури, да, но когда в точности? Надо бы датировать записи… однако что скажут даты тем, кто прочтет мою повесть? Календарь в каждом поселении этого круговорота свой, и в каждом городе прежнего Круговорота свой, даже продолжительность года – и та у всех различается. Так уж устроил Всевеликий Пас, чтоб помешать нам объединиться против Майнфрейма, и календарь разобщает нас до сих пор. Допустим, назову я сегодняшний день и месяц по местному, гаонскому счислению: у нас нынче дусра агаста. Возможно, для тебя это имеет какой-то смысл, но если нет – невелика потеря.

Конъюнкция позади. Выдалась она, как я и опасался, скверной и даже превзошла худшие мои опасения. (Дела у нас до сих пор – скверней некуда.) Ингуми на Синий явилось множество, и многие остались здесь. На закате мои слуги запирают ставни, а как только прислуга уснет, я проверяю каждое окно во дворце лично, дабы убедиться, что ни одно не забыто.

В моей спальне пять окон, выходящих на север, шесть западных окон и пять южных. Прежде чем лечь в кровать, я проверяю все до единого дважды, а затем запираю единственную дверь на замок и засов, опасаясь визита ингуми либо подосланных убийц: о них забывать тоже не след.

Ингум сосет кровь, пока не наполнит вены и не насытит плоть, а после, вполне довольный, уходит своей дорогой, будто насосавшийся досыта клещ, однако в здешних краях, где земля для возделывания бесплатна, хватает тех, кому требуется земля, да побольше, получше, и, разумеется, люди, чтобы ее возделывать, причем чужие угодья, на их взгляд, неизменно лучше. Такие, позволь я им, сожрут мелких крестьян и не поморщатся.

Но я не позволю.

Прошлой ночью в моем саду застрелили насмерть худого, жилистого юношу с длинным кривым кинжалом. Разбуженный грохотом пулевых ружей, я вышел взглянуть на его тело и невольно вспомнил о Шелке, взбиравшемся на стену вокруг виллы Крови с топориком за поясом брюк. Вправду ли этот юноша считал меня человеком таким же скверным, как Кровь? Если да, прав ли был? Мало нам того, что на нас охотятся ингуми, – мы еще сами охотимся друг на друга…

В последний раз отложив в сторону старое перо Орева, я оставил нас с Взморник на борту шлюпа, в ночь далеких огней. Той ночью мне снились неясные, темные силуэты, крадущиеся от костров к берегу, плывущие в нашу сторону, взбирающиеся на борт, ища нашей смерти. Подняв голову, сев, я схватил пулевое ружье и едва не выстрелил, однако в шлюпе не оказалось никого. Тогда я снова улегся под фордек и попросил у Взморник прощения за то, что разбудил ее.

– Я не спала.

Отчего ей не спится, я, кажется, понимал.

– Ты испугана и расстроена, и это вполне естественно. Наверное, рассказывать об этом тебе не хочется, но если хочешь, расскажи, а я выслушаю все, что ты скажешь, и не стану злиться.

– Я злюсь на саму себя, – проворчала Взморник.

– Тогда твоя злость направлена не туда. Тебе на меня злиться следует. Это же я…

На миг (всего лишь на миг) из моих уст словно бы зазвучал голос Шелка. Увы, продлить этот миг мне, как я ни старался, не удалось.

– Так что ты хотела бы мне рассказать?

– Ничего.

– Тогда позволь мне сказать кое-что, а после, уверен, и у тебя найдется, что сказать мне.