Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Когда все это, наконец, завершилось, я, совершенно лишенный сил, уснул, а пробудившись, обнаружил, что мы довольно резво идем на северо-северо-восток, имея по левому борту холодный, густо поросший зеленью берег. В изумлении оглядев сушу, я бросил взгляд на корму и, увидев ингума, сидящего у румпеля, вытаращил глаза сильней прежнего.

Ингум довольно осклабился.

– Думал, не справлюсь?

Челюсть моя изрядно болела (болело вообще все, за редкими, по пальцам пересчитать, исключениями), но я кое-как ухитрился ответить:

– Ты сам сказал, что не умеешь.

– Правильно, не умею. Однако веревку-то натянуть могу, а маменька мне подсказала как и которую.

– Так здесь еще и твоя мать?

От перспектив впредь делить шлюп с двумя ингуми мне сделалось худо – физически худо. Усевшись на один из рундуков, я уронил голову на подставленные ладони.

– Нет, думаю, ее уже нет в живых. Речь о твоей второй жене, папенька. Так, понимаешь ли, людям придется все объяснять. Она ведь чересчур молода, чтоб быть мне родной матерью. Даже младше меня самого.

Я полоснул его взглядом, и он, не прекращая скалить зубы в улыбке, совсем как я не столь уж давно, приложил к губам палец.

– Думаешь притвориться моим сыном? Не нравится мне эта идея, – буркнул я, – а уж идея притворяться сыном Взморник – тем более. Где она?

Отвратительно безгубый, рот Крайта сжался до толщины нити.

– В ее случае – не сыном, а пасынком, а где она, я тебе, дорогой папенька, сказать не могу, так как обещал ей молчать. И ты мне тоже кое-что обещал. Около полудюжины разных вещей. Смотри, не забудь ни одной.

Я поднялся, подошел к сиденью рулевого и сел на планширь, так близко к Крайту, что коснулся локтем его локтя.

– Услышать нас, если говорить негромко, она сейчас может?

– Твердо уверен, папенька: меня – нет, не может. В равной мере уверен, что ты придержать голос дольше минуты… ну ладно, двух, не сумеешь. Как всегда. Возможно, нам лучше всего прекратить разговоры вообще.

– Ты советовал лечь с ней и…

– И сделать то самое, что сделал ты, – закончил он за меня.

– И говорил все это, в то время как она стояла рядом, пока я оборачивал ее парусиной. И нисколько не волновался, что она тоже нас слышит.

– Я не волновался о том, что она услышит меня. Вдобавок, как бы там ни было, думала она в тот момент отнюдь не о нас с тобой. И даже не о своей юбке. Ты разве не заметил?

– Но все равно…

– Мысли ее – ты бы, наверное, сказал «дух» – витали далеко-далеко. И мы с тобой значили для нее куда меньше, чем для тебя – твой гус.

Вспомнив о Малыше, я огляделся и обнаружил его лежащим у моих ног.

– Вот видишь? А ведь он неспособен ходить бесшумно. «Топ-топ-топ, топ-топ-топ» за спиной… но ты даже не заметил, как он подошел.

– Взморник в воде, верно? Прыгнула за борт и сейчас там, за лодку держится?

Однако, оглядев ватерлинию вдоль, насколько уж удалось, не поднимаясь с места, я обнаружил за бортом лишь волны.

– Нет…

Выражение лица Крайта не сказало мне о его мыслях ровным счетом ничего, но я почувствовал, что он встревожен, и, как ни странно, тревога придала ему необычайное сходство с человеком.

– Знаешь, объясню-ка я все как есть, чтоб ты впредь понимал… а лучшей возможности для объяснений мне, видимо, не представится. Скажи, похож я на мальчишку?

Я отрицательно покачал головой.

Тогда Крайт обвел указующим жестом собственное лицо:

– Однако оно с виду выглядит совсем как мальчишечье, не так ли?

– Если тебе хочется услышать «да», пожалуйста. Мне не жалко.

– Нет. Мне хочется, чтоб ты сказал правду. Как заведено у нас.

(Уверен, он вовсе не собирался утверждать, будто ингуми всегда говорят правду: это само по себе оказалось бы чудовищной ложью.)

– Ладно. Сейчас ты похож на человека куда сильней, чем обычно. Намного сильнее, чем походил на людей во время нашего разговора в той яме. Однако на самом деле вблизи ты не похож ни на мальчишку, ни на одного из нас вообще.

Нос и подбородок Крайта на глазах исчезли, словно втянутые в лицо, надбровные дуги сгладились, и от его сходства с человеком не осталось даже следа.

– В тот день я, помимо прочего, дал слово не вводить тебя в заблуждение. Тот ненавидимый тобой человек…

– Патера Кетцаль?

Крайт кивнул.

– Ты говорил, что считал его стариком, и очень сердился, так как он обвел тебя вокруг пальца. И еще сказал, что его застрелил насмерть какой-то штурмовик.

Я подтвердил его правоту кивком.

– А его труп ты видел?

Должно быть, пережитое в тот момент отвращение отразилось на моем лице явственней некуда.

– А как же… а какая, собственно, разница?

– Ну, знаешь ли, быть живым или мертвым… для некоторых из нас разница велика. Мертвым он на старика походил?

– Вообще-то нам разглядывать трупы не нравится, – уклончиво ответил я. – Я на него взглянул только мельком…

– Походил он на старика, Бивень?

Сидящий рядом на корме шлюпа ингум, разговор о патере Кетцале, погибшем двадцать лет тому назад… все это навевало особую, неописуемую жуть. Пряди тумана вились вокруг нас, словно призраки, мелкие волны за бортом судачили о чем-то между собой, бормотали без умолку, и мне то и дело слышалось в их бормотании словцо-другое.

– Пожалуй, нет, – ответил я Крайту.

«Молиния», – шепнула мне на ухо волна за кормой.

– Крапива… то есть моя жена, ты ее видел… и еще кое-кто из женщин вызвались омыть его тело. Взглянули, завизжали… так мы и узнали обо всем.

– Но после этого ты, Бивень, посмотрел на него сам, верно? Иначе и быть не могло.

Я вновь кивнул.

– И обнаружил, что он больше не походит на старика, так? Не может более притворяться?

Я отрицательно покачал головой.

– На кого же он стал похож?

– На тебя.

Однако Крайт молчал, пронизывая меня завораживающим взглядом, и я добавил:

– Он пудрил и румянил лицо. Как женщина. Румяна и пудру мы нашли в кармане его риз.

– И я б тоже, будь у меня то и другое в придачу к этим штанам с рубашкой, нашедшимся у тебя. Глаза, Бивень, видят то, чего ждет разум. К примеру, если ты ожидаешь увидеть куст, вот он, Малыш, лежа смирно с зеленой веткой в пасти, может показаться тебе кустом.

– Это точно. Потому мы и охотимся на диких гусов при помощи ручных гусов или