Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Я обрасопил паруса, закрепил румпель, предостерег ингума: если, дескать, не желает пустить нас ко дну, пускай при любой перемене ветра либо погоды сразу зовет меня, а после уговорил Взморник отдохнуть со мной вместе хотя бы часок или около.

По-моему, согласилась она в основном для того, чтоб поговорить со мной без лишних ушей.

– Не нравится мне этот мальчишка, – пожаловалась она.

– Он помог мне выбраться из той ямы, после того как вы с Малышом меня бросили!

Стоило ей вновь оказаться рядом, целой и невредимой, я обнаружил, что изрядно на нее зол.

– Ты умер, – повторила она. – Я видела. Умершие люди – пища.

Страстно желая сменить предмет разговора, я вспомнил совет Крайта и попросил ее спеть.

– Тогда к нам явится этот мальчишка. Не хочу я, чтобы он тоже сюда залез.

– И я не хочу. Спой одному мне, негромко, только не так, как в то время, когда мы были одни. Спой, как пела там, на камне.

– Он все равно услышит, – передернувшись, возразила Взморник. – У него ноги кривые.

– Думаешь, он – вправду мальчишка?

(Меня это, честно сказать, здорово удивляло. Почти то же самое я чувствовал пару дней назад, обнаружив, что барахтуры действительно принимают плетеное из лозы чучело за одного из сородичей.)

Взморник захихикала.

– Ну в этом-то смысле – уже не мальчишка. Лет ему не так мало. Не удержишь ты его в стороне.

– То есть, если ты запоешь, он явится сюда, к тебе, непременно?

– О-о, да!

Единственная ладошка Взморник скользнула в мою ладонь.

– А что делать мне, Взморник? – охваченный неодолимым желанием, спросил я. – Я ведь уже здесь, рядом.

– Матушка велела мне оставаться с тобой.

Я кивнул. Между тем Малыш топотал взад-вперед по фордеку прямо над нашими головами, будто целый взвод штурмовиков, вне себя от тревоги пополам со сдерживаемой агрессией, и сейчас я невольно гадаю: кого же он видел в Крайте, ингума или мальчишку, сознавал ли разницу между тем и другим?

– Там, снаружи, ты подумала, что мне не хочется смотреть на тебя, – напомнил я. – На самом деле мне не хотелось смотреть на него.

– На мальчишку?

– На Крайта, – подтвердил я. – Боюсь, уставлюсь я на него, как… а это ведь неучтиво.

– На его ноги?

– Вот именно. Должно быть, из-за них он и ходит так скверно. Однако скажи: как он выглядит, на кого похож в остальном?

– Сам знаешь.

– Понимаешь, мужчины и женщины часто видят людей по-разному, – объяснил я, подумав, что нынче, в нашем с ней случае, это особенно верно. – Потому мне и интересно, как он выглядит в твоих глазах.

– Да ты ревнуешь! – в восторге рассмеявшись, воскликнула Взморник.

В то время я еще надеялся, что она разглядит, кто таков Крайт, без моих подсказок, и как можно серьезней сказал:

– Ты не принадлежишь мне, а я принадлежу Крапиве, моей жене. Нет, если тебе захочется отдаться другому, я могу этого не одобрить, и более того, решительно не одобрю, если подумаю, что он для тебя не годится… но этому мальчишке, Крайту, как он себя называет, отдаваться даже не думай.

– Вообще-то с виду он очень симпатичный.

С этими словами Взморник потянула мою ладонь к левой груди, но я отдернул руку.

– Не сомневаюсь.

– Ну, не злись на меня.

Я сказал, что вовсе не злюсь, а попросту беспокоился о ней, но, если честно, дело обстояло не совсем так. Сверху, с фордека, доносился лязг клыков Малыша: уж он-то точно злился, и еще как, поскольку был вынужден сдерживать злобу.

– Я же вернулась, как только услышала твой голос… а надо было дождаться тебя там? Но тогда эта штука разбилась бы о камни. Помнишь, как ты в первый раз поцеловал меня?

* * *

С тех пор как я написал только что прочитанные тобою слова, миновала неделя – неделя жары, ужасных, необычайно яростных бурь и донесений о появлениях ингуми с множества отдаленных ферм. Неподалеку от поселения обнаружили женщину с двумя малышами без капельки крови в жилах, а отыскал их один из соседских детей.

Посему занят я изрядно, но не настолько, чтоб не продолжить начатой в прошлом году повести, над которой так долго трудился. Нет, вопрос вовсе не в том, рассказывать ли правду, – разумеется да, это я вполне сознаю. Вопрос: многое ли из нее рассказать?

(«Закрытым хлебалом мух не наловишь», – посоветовал бы Свин. Жаль, нет его здесь, со мной, и некому дать мне этакий добрый совет!)

Уверен, Шелк, совокупившись с другой женщиной, признался бы в том Гиацинт, но толку от этой подсказки не так уж много: ведь Гиацинт не придала бы сему никакого значения или, по крайней мере, не особенно бы расстроилась. Многое ли он рассказал бы ей? Вот это вопрос так вопрос, и удовлетворительного ответа на него я дать не в силах. Поведал бы лишь о свершившемся факте? Но, может, подобная сдержанность только представит происшедшее в гораздо худшем свете, чем оно заслуживает?

Начиная труд, я думал умолчать о подобных вещах, но теперь понимаю: умолчи я о них, и сказанному мною не будет никакой, ни малейшей веры. Вне всяких сомнений, всю эту писанину надлежит сжечь до последнего клочка.

* * *

А впрочем, я знаю: мне в любом случае не поверят. Хари Мау и прочие не поверят даже, что я – тот, кто я есть, а к общему недоверию я приготовился с тех пор, как написал о столкновении с кожешкуром. Посему с этого места и впредь я буду рассказывать обо всем откровенно, словно на исповеди, без утайки и без прикрас. Конечно, в том крайне маловероятном случае, если моя дорогая бедняжка Крапива – или вообще кто-либо – прочтет это, написанное мною причинит ей немалую боль, но, по крайней мере, она сможет утешиться тем, что знает всю, даже самую неприятную правду.

Итак, о том, что я просил Взморник спеть, выше уже говорилось. Если уж выкладывать все без утайки, вначале я умолял ее, а под конец перешел к угрозам, и она уступила. Пропела всего лишь ноту-другую, пару словечек на некоем языке, отроду не звучавшем из человеческих уст, и я набросился на нее, сорвал нелепую юбку из куска парусины, впился в нее зубами, ногтями, пустил в ход кулаки… одним словом, так обращаться с женщиной, кем она ни будь, нельзя.

Хотелось