Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

нисколько не меньше и, когда она успокоилась, рассказал ей о тебе, Крапива, называя тебя Гиацинт. Понимала она очень немногое, однако сочувствовала мне всем сердцем. Чанди – вообще девочка добрая. Лет ей, должно быть, немногим больше пятнадцати.

Отвлекши болтовней от печалей и ее, и себя самого, я пообещал отослать ее домой, к отцу с матерью. Однако Чанди пришла в ужас и объяснила: что бы мы с нею кому ни сказали, родители подумают, будто я отверг ее, и прочие жители их поселения подумают то же самое, и все будут ею гнушаться, а может, даже забьют насмерть камнями. Похоже, принадлежать-то она мне принадлежит, но не настолько, чтоб я был волен отпустить ее восвояси… В который раз уже думаю, что мы с нею, казалось бы, разные со всех сторон, какую ни возьми – хоть внешность, хоть возраст, хоть пол, на деле одного поля ягоды.

Вдвоем мы отпустили на волю одного из соловьев и с грустью проводили его, улетающий символ того, чего каждый из нас желал для себя, взглядами. Затем Чанди предложила отпереть и вторую клетку, но в этом я ей отказал, объяснив, что однажды ночью она вновь, как сегодня, затоскует по дому, вот тогда-то мы с нею снова поговорим и отпустим на волю второго соловья.

Не дело это – транжирить символы почем зря.

Ну а поразмыслить, покинув сей чудесный стол, я собирался о замечании Крайта. На борту шлюпа Крайт заявил, что звезды в небе есть всегда, и я (тот самый, куда моложе) решил, будто он всего-навсего хочет сказать: в действительности они, дескать, не исчезают, пусть даже исчезают из виду. Сие наблюдение казалось донельзя тривиальным, поскольку я в жизни не полагал, что с наступлением утра звезды исчезают по правде: померкший, невидимый в лучах солнца огонек свечи обожжет палец не хуже зримого пламени, и это известно каждому.

Теперь я думаю иначе и уверен, что абсолютно прав. Черное небо, которое видел Крайт, – вовсе не ночное небо и не дневное. Это просто небо, единственное существующее, без туч, без облаков, одинаковое всегда и во всем, если не считать неспешного кружения Короткого Солнца и прочих, более отдаленных звезд, да еще довольно быстрых в сравнении с оным восходов и закатов Зеленого. Для Крайта и остальных ингуми круговорот – та самая безвоздушная, озаренная сиянием звезд равнина, которой мы любовались, когда несчастная Мамелхва отвела нас к брюху Круговорота. Стоит ли удивляться тому, что ингуми столь скверны, столь жестоки и столь жадны до тепла?

Увидев Зеленый с садовой скамьи, Чанди сказала, что ее мать однажды назвала его оком Великого Ингума, посылающего к нам своих чад. На это я согласно кивнул, а в памяти сделал зарубку: не проговориться бы невзначай, что сам жил там и дрался…

Приснилось, что Орев вернулся. Странный сон, крайне странный. Вновь оказавшийся в Квартале Солнечной Улицы, я невыразимо затосковал при виде его разорения. Во сне я, как и на самом деле, отослал Свина прочь, дав ему Орева в проводники, но в последний миг не смог вынести расставания с ним и окликнул его, позвал обратно. Вернувшись, Орев опустился ко мне на плечо, обвил скользким щупальцем шею и обернулся Сциллой, а та голосом Орева потребовала, чтоб я доставил ее в Майнфрейм Синего. Я объяснил, что сделать этого не могу, что на Синем нет ничего подобного, есть только Короткое Солнце, а спина Свина тем временем удалялась, становилась все меньше, негромкий стук его сабли о бедро звучал все тише и тише…

«Проснувшись» убитый горем, я обнаружил, что заснул среди джунглей, лежа бок о бок с Крайтом, схватил его за руку, принялся растирать ему спину, уверенный, будто растирание каким-то образом вернет его к жизни. Увы, его тело уже растекалось, расплывалось зловонной лужей, обернувшейся мерзкими сточными водами отворенной мною клоаки.

X. Колечко Взморник

Вновь ездил на охоту. Несколько участников ловли диких коров пригласили меня с собой, и я, охваченный любопытством, выделил для этого время. На сей раз охота оказалась совсем не похожей на ловлю коров – напротив, столь кровавая бойня привела бы в восторг любое число авгуров.

Охотились мы на барахтуров, самую желанную, ценную дичь в этих краях, поскольку добыть барахтура весьма нелегко. Затишь из восьми, а может, десятка голов заметили всего в лиге с небольшим от поселения, однако нам пришлось сделать немалый крюк, причем по бездорожью, чтобы приблизиться к ним с наветренной стороны. Все говорят, что барахтуры никогда не остаются там, где на них охотились, и, уходя от опасного места, могут одолеть без остановки более сорока лиг.

При мне, как и у остальных, имелось пулевое ружье, и я, хотя, выезжая, вовсе не собирался пускать его в ход, вскоре сообразил, что стрелять, едва подвернется случай, придется, иначе Килхари, Хари Мау и прочие охотники примут мое бездействие за предательство.

Килхари выстроил нас широким полукругом в изрядном отдалении от затиши (так называется стадо барахтуров) и объяснил, что, увидев приближающихся к ней загонщиков, можно немного, самую малость продвинуться вперед. Я, сославшись на то, что ружье чужое, что сам я наполовину слеп, а кроме того, давно разучился стрелять и так далее, попросил определить меня на худшее место. Килхари поставил меня последним, на одной из оконечностей полумесяца, сказав, что места по краям и есть худшие. На самом деле они, напротив, лучшие – это я заподозрил сразу же, и к вечеру мои подозрения вполне подтвердились.

Отстояв на посту около часа, я наконец заметил приманное чучело – двух человек в сплетенном из лозы и обтянутом шкурами подобии молодого барахтура. Через болотистое редколесье они шли не спеша, с осторожностью, нередко сворачивая прочь от рощицы, в которой охотники ожидали обнаружить затишь, чтобы вернее укрыть от барахтуров прячущихся за чучелом загонщиков. Их роль в охоте опаснее всех прочих, хотя и куда менее почетна, поскольку настоящие барахтуры нередко бросаются на их фальшивку, а пулевых ружей на такой случай у находящихся в чучеле нет. Жизнь и здоровье их целиком зависят от идущих следом загонщиков.

По-моему, их постепенное движение вперед заняло еще почти час. Подхлестываемый неуемным желанием поскорее взглянуть на огромных зверей, о которых так много слышал в пути, я тоже двинулся вперед, осторожно раздвигая стебли высокой, жесткой травы, однако от чучела с загонщиками держался поодаль, а время от времени поднимался на цыпочки, чтоб лучше видеть, что там, за ними. Мало-помалу напряжение сделалось