Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Внезапно оба загонщика поднялись и выстрелили поверх спины плетеного чучела. Разглядеть барахтуров я до сего момента не мог, но как только над топью грохнули пулевые ружья, кусты и юные деревца впереди словно бы взорвались, разлетелись в клочья под натиском двадцати, если не более, огромных зверей темно-серой масти с высоченными, мощными рогами.

Опрометью бросившись врассыпную, животные тут же исчезли. Пожалуй, ничего удивительнее этих громадных – вдвое крупнее и вшестеро тяжелее обычной лошади – зверей, мчащихся во все стороны, я еще не видал. Миг – и их уже нет. В некотором отдалении от меня загремели выстрелы других охотников, но мне стрелять было не во что.

Заметил ли я, как из травы-косовицы поднимается молодой барахтур? Не помню, однако, должно быть, заметил, так как поспешно вскинул к плечу пулевое ружье, нажал на спуск и, не почувствовав ни страха ни боли, взлетел в воздух, а после один из охотников (зовется он, кстати, Тур, отчего его, боюсь, нетрудно принять за выходца из моего родного Вирона) помог мне подняться на ноги. Теперь, по прошествии времени, все это очень напоминает мою охоту в Стране Костров, но, разумеется, до нынешней ночи я ни о чем подобном не помышлял.

Всем сердцем жалея, что с нами нет Малыша, я предложил Туру выследить бросившегося на меня барахтура: ведь стрелял я едва ли не в упор и наверняка ранил его. Тур, рассмеявшись, указал в сторону, и пару секунд спустя вокруг убитого барахтура, рухнувшего, отбежав от силы на десяток шагов, столпилось около полудюжины человек. Поскольку, чтоб уложить такого зверя, обычно приходится расстрелять все заряды двоим, а то и троим охотникам, мой выстрел оказался экстраординарным. Что до меня самого, я отделался разорванными брюками да несколькими кровоподтеками изрядной величины, но в остальном цел и невредим.

Успехом подобная охота завершается разве что изредка, а посему даже единственный добытый зверь считается немалым свершением. Мы же добыли двух – одного подстрелили загонщики (как правило, самые опытные охотники и лучшие стрелки), а этого, второго, я – и в поселение вернулись героями. Дабы сохранить за собой невзначай свалившуюся на голову славу, в будущем от выездов на охоту следует воздержаться.

Как бы там ни было, нынче вечером мы затеяли шумное пиршество: долю мяса получил каждый из причастных. Я, извинившись, покинул пирующих, едва застолье пошло всерьез, отчего сейчас и имею возможность писать. Шкура, двухконечный вильчатый рог, кости, а особенно огромные, наподобие собачьих, клыки будут проданы, так что с добычи я получу изрядную прибыль, но, не нуждаясь в ней, рассчитываю употребить ее часть на благо неимущих.

Ну а другой частью, дорогая моя Крапива, я надеюсь воспользоваться, чтобы вернуться к тебе. Слежка за мной почти прекратилась, и я всеми силами стараюсь ни словом ни делом не пробуждать в местных жителях новых подозрений.

Несомненно, о нынешней охоте, каковая тебе не слишком-то интересна, я написал чересчур много, однако хотел бы рассказать о ней, пока события еще свежи в памяти. Впрочем, есть у меня на уме и другая цель. Какая? Это я разъясню уже завтра, если повезет со свободным временем.

* * *

Вообще-то я собирался поведать тебе, как Крайт нынче вечером обманул Взморник. Да, к этому я вот-вот приступлю, но прежде должен буду описать еще кое-что, хотя изобразить сие в точности весьма нелегко, и как бы мне не запутаться в изложении. Если уж совсем попросту, с тех пор я начал видеть море (а после и сушу) таким, как ныне. Поймешь ли ты, в чем дело, прочитав, что теперь я, кажется, вижу все это, и дома, а иногда и лица, как надлежит хорошему, умелому живописцу?

Наверное, нет, поскольку тут я сам не уверен, что понимаю все до конца. Когда-то ты рассказала мне о прекрасных картинах на втором этаже киновии, и я поместил их в нашу книгу, поскольку Мольпу художник писал с майтеры Мрамор. Опиши эту картину еще раз, для самой себя, и представь меня, видящего море таким, каким оно могло бы выглядеть на ней.

Что же до вас, всех остальных, кто может прочесть мою повесть, будь вы моими сыновьями или людьми чужими, знайте: случается, постижение, проникновение в суть мелочей придает мелочам особую, ни с чем не сравнимую четкость. Как только мы отвязали шлюп, я отметил сверхъестественное спокойствие крохотной бухты под пеленой укрывшего ее тумана, а стоило мне (следуя указаниям Крайта, командовавшего с гафеля грота) вывести наше суденышко в море, каждый из пенных бурунов, с плеском лизавших борт, сделался таким же отчетливым, как и образы любого из моих братьев.

Голос Взморник я услышал задолго до того, как сумел ее разглядеть. Взморник пела – пела в точности так же, как поет и сейчас, в точности так же, как пела Матерь: нежный, чистый голос ее сливался в единое целое с туманом и волнами, и я сразу же понял, что без ее пения море не обретет завершенности, не станет объектом законченным, сотворенным во всей полноте. Туман заглушает звуки, а значит, мы подошли к ней совсем близко, и я, несмотря на все предостережения Крайта, подвел бы шлюп еще ближе, но Крайт, соскользнув вниз по форштагу, распустил стаксель, и шлюп развернуло носом к ветру, а грот заполоскал, захлопал, точно флаг. Поставив таким образом на своем, Крайт велел мне окликнуть Взморник, но я не смог. Не смог. Как жаль, что ты, Крапива, ее не слышала! Такого пения ты не услышишь в жизни…

По сему поводу мы с ингумом поссорились. Впоследствии мы ругались едва ли не каждый день, но эта ссора, первая, оказалась одной из самых яростных. Я здорово разозлился на него за распущенный стаксель, а он на меня – за то, что я направил шлюп слишком близко к скалам. Вследствие нашей ссоры шлюп, предоставленный сам себе, выбрал курс, уведший нас на добрую лигу в открытое море. К тому времени как мы помирились, Крайт (по собственным словам) уже не мог разглядеть ни острова, ни чего-либо еще.

– Придется взлететь, – сообщил он, – и, возможно, довольно высоко. Огляжусь, спущусь и тогда дам тебе примерное направление.

Я спросил, сумеет ли он отыскать шлюп в тумане, и предложил развести в ящике с песком костерок, чтоб он не заплутал, хотя мысленно рассчитывал поднять паруса и ускользнуть от него. Он, рассмеявшись, попросил меня отвернуться, и я послушался, а когда вновь повернулся к нему лицом, его и след простыл.

Малыш